Эпилог.
1997 год. Москва
За панорамным окном элитного салона красоты «Аврора» на Кутузовском проспекте бесновалась мартовская оттепель. Грязный подтаявший снег смешивался с брызгами из-под колёс «Мерседесов» и «Гранд-Чероки».
Светлана, теперь — Светлана
Павлова, статная женщина в шёлковом костюме, задумчиво вертела в руках золотую карту клиента. Восемь лет пролетели как в тумане. Жизнь в Казани теперь казалась ей не реальностью, а душным, липким сном.
Она помнила тот вечер на вокзале, как Зима, бледный и осунувшийся, запихивал её в тамбур поезда «Казань — Пермь». Как он сунул ей пачку денег и прошипел, глядя в сторону: «Уезжай и не оборачивайся. Вали больше нет. Совсем нет».
Света тогда не поверила. Долго ждала звонка, искала в газетах. А потом поняла — в Универсаме слова на ветер не бросали. Если Кащей сказал «нет», значит, там только сырая земля и вечный лёд.
— Мама! Смотри, что я нарисовала! — в кабинет вбежала семилетняя девочка с густыми тёмными волосами и пронзительными, не по-детски серьёзными глазами.
Светлана вздрогнула и улыбнулась, притягивая дочь к себе.
— Очень красиво, Валя. Просто баско, — по старой привычке сорвалось с губ забытое слово.
Муж Светланы, крупный бизнесмен из «бывших», вошёл в кабинет, поцеловал жену в висок.
У неё было всё: деньги, безопасность, имя. Но каждую ночь, закрывая глаза, она видела одну и ту же картину: бежевый «Запорожец», тонущий в белой мгле, и Валю, которая так и не вышла из того казанского сугроба. Она назвала дочь в честь единственного человека, который попытался спасти её, даже ценой собственной жизни.
Тот же вечер. Окраина Казани
Никита лежал на снегу, глядя в чёрное, беззвёздное небо. Вокруг него догорали остовы двух иномарок. Воздух был пропитан запахом бензина, пороха и жжёной резины. «Стрелка» на заброшенном заводе закончилась бойней — девяностые не щадили даже таких волков, как он.
Он чувствовал, как из раны в животе уходит тепло. Кровь, густая и тёмная, пропитывала дорогую кожаную куртку, стекая на снег. Этот холод был ему знаком. Точно такой же холод окутывал его восемь лет назад, когда он вытирал нож об пальто женщины, которую любил больше самого Закона.
— Ну вот и всё, Кащей... — прохрипел он, чувствуя, как немеют пальцы.
Его пацаны лежали рядом — кто-то уткнувшись лицом в грязь, кто-то застыв с открытыми глазами. Универсам кончился. Время воров в законе съели «отморозки» в спортивных костюмах, для которых понятия были лишь пустым звуком.
Никита закрыл глаза. Ему вдруг стало удивительно спокойно. Боль в плече — там, где под кожей всё ещё сидели её швы, — неожиданно утихла.
Перед взором поплыли образы. Не зоны, не разборки, не деньги. Он увидел её. Валя стояла в белом халате, освещённая тусклой лампой приёмного покоя. В руках у неё был атлас Пирогова, а на губах — та самая, едва заметная улыбка.
— Дак это... — прошептал он, и изо рта вырвался кровавый пузырь. — Не мохай, Никита. Всё пройдёт...
Он вспомнил вкус её губ в том подвале. Вспомнил, как она дрожала под его ножом. Восемь лет он носил в себе эту пустоту, пытаясь заполнить её властью и кровью, но так и не смог заглушить шёпот: «Никита».
Снег вокруг него становился всё белее и ярче. Ему казалось, что Валя протягивает ему руку. Не Аврора, не клофелинщица, а та самая докторша из Свердловска, которой он когда-то хотел подарить пианино и весь этот грёбаный мир.
— Прости, доктор... — выдохнул он в последний раз.
Его рука бессильно упала в сугроб. Снежинки ложились на его остывающее лицо, не тая. Кащей, лидер Универсама, Вор и Закон, умер так же, как жил — один на холодном татарском снегу.
Метель заметала следы перестрелки, укрывая Никиту и его тайну белым саваном. В Казани начиналась новая эпоха, в которой больше не было места ни чести, ни любви, ни их общему прошлому.
Конец.