Глава 8.
Подвал встретил Никиту тяжелым запахом запекшейся крови, спирта и сырости. Он открыл глаза, и мир вокруг качнулся, пытаясь рассыпаться на серые пятна. Плечо горело так, будто в него вбили раскаленный лом, но сознание уже работало четко, по-лагерному фильтруя реальность.
Он вспомнил всё.
Вспомнил, как Валя склонилась над ним, как пахли её волосы — не больницей, а чем-то другим, чужим. Вспомнил свой шепот: «Никита». Это было как признание в слабости, как добровольная сдача в плен. И поцелуй — горький, отчаянный, единственный раз в жизни, когда он позволил себе быть не Кащеем, а человеком.
— Валя... — хрипло позвал он. Голос не слушался, пересохшее горло царапало.
В ответ тишина. Только капля воды со звоном упала в таз где-то в углу.
Дверь скрипнула, и в подвал вошел Зима. Он выглядел так, будто сам только что вернулся с допроса: куртка расстегнута, лицо осунувшееся, глаза бегают.
— Где она? — Никита попытался приподняться на локтях, и резкая боль в плече заставила его заскрежетать зубами.
Зима остановился у стола, не поднимая взгляда.
— Ушла, Кащей. Часа два как... «Запорожец» её со двора выехал, пацаны на выезде срисовали.
Никита замер. Боль в плече вдруг отошла на второй план, уступив место ледяной пустоте в груди.
— Как ушла? Я её здесь оставил. Под твою ответственность, Зима.
— Так она сказала, что в аптеку надо. А сама к Светке заскочила, баул схватила и на трассу. Светка здесь осталась, ревет в малосемейке. Говорит, Валька дико... — он осекся, поймав взгляд Кащея. — Говорит, напугалась она. Что за ней из Москвы пришли.
Кащей медленно опустил голову на подушку. Значит, почуяла крысу. Поняла, что неспокойно в городе, и решила сбежать, пока он, Кащей, лежит в отключке и не может ей помешать. Или — что еще хуже — решила, что он её не защитит.
Но больнее всего было другое. Она ушла именно тогда, когда он открылся. Когда он отдал ей своё имя.
— Зима, — голос Кащея стал ровным и страшным. Так он говорил на сходках, когда выносил приговоры. — Собери пацанов. Чтобы через десять минут все были в строю.
— Кащей, ты не встанешь, швы разойдутся... — начал Зима.
— Встану, — отрезал Никита.
Он сел, превозмогая тошноту и разрывающую плечо боль. Каждое движение стоило ему огромных усилий, но он не позволил себе даже поморщиться.
— Подними Светку. Сюда её вези. И Земыча из регистратуры кликни — пусть скажет, о чем мент Данилов с московским гостем перетирал.
Он встал, пошатываясь, и набросил на плечи свой кожаный плащ. Тот самый, в котором он был законом этого города.
— Она думала, что может меня использовать как пластырь? Зашила, поцеловала и в кусты? Нет, Ковалева. Из Универсама так не уходят.
— Что с ней делать, если догоним? — тихо спросил Зима у двери.
Кащей посмотрел на свои руки. На них еще остались следы её заботы, аккуратные стежки, которыми она пыталась спасти его жизнь.
— Везите сюда. Я сам с ней перетру. По понятиям.
Он вышел из подвала в холодное казанское утро. Метель хлестнула по лицу, но он даже не зажмурился. Где-то там, на заснеженной трассе, бежевый «Запорожец» пытался убежать от судьбы. Но Никита знал: в этом городе все дороги ведут в одно место. И это место — его суд.