Глава 22
Вера вывалилась из сундука в сугроб. Тот неприятно под ней хрустнул, будто что-то сломалось, и она скатилась вниз. Солнце резало глаза, где-то шумели дети. Вера оглушенно лежала на снегу, пыталась понять, где она находится, чувствовала, как за шиворот забивается холодное.
Мимо нее пробежала маленькая девочка с рыжими косичками — и даже не посмотрела в ее сторону. Вера приподнялась на локтях, осмотрелась.
Она оказалась на окраине деревни — справа темнел лес, слева начинался ряд домиков. Дети катались с сугроба, в которой она только что свалилась, заползали обратно и катились снова.
С дома на самом краю леса вышла девушка — тонкая, светловолосая... Присмотревшись, Вера узнала в ней Лету. Чуть моложе, с обоими здоровыми глазами. На ней была надета распахнутая рваная шубка и валенки на босую ногу.
— Танька! А ну живо домой! — прокричала Лета. Девочка с рыжими косичками обернулась, недовольно скривилась, отчаянно замотала головой.
— Мамочка сказала, что можно еще чуть-чуть, — возразила она.
— Чуть-чуть уже закончилось, — возразила Лета.
— Неплавда! — девочка замотала головой отчаяннее. К ней присоединилась вторая — с куцым черным хвостиком.
— Тетя Лукер-р-рья, ну пожа-а-ста, — протянула она так, будто вот-вот была готова заплакать. Но Вера видела — плакать девочка не собиралась, просто хотела разжалобить Лету.
Та это тоже, кажется, поняла, поэтому только качала головой.
— Приходи домой, когда над лесом поднимется ворон, — сказала она в итоге.
— А когда он поднимется? — заинтересовалась Танька. Лета ей улыбнулась.
— А я не скажу. Смотри сама.
И зашла обратно в дом.
Он был совсем стареньким — один этаж, покосившаяся крыша, только наличники яркого зеленого цвета, будто за ними очень хорошо следят.
Вера направилась поближе к дому. Танька же побежала обратно к сугробу, но стала чаще поглядывать на лес.
— Лукелья говорила, что там живет Баба-Яга, — поведала она шепотом подружке.
— А она ее видела? — деловито поинтересовалась та.
Танька замотала головой.
— Те, кто видел Бабку-Ежку, умирают, — авторитетно заявила она.
— Тогда сказки рассказывает.
Вера усмехнулась, услышав их разговор, а потом ускорила шаг и уже вскоре взбежала по ступенькам к двери. Она не чувствовала сильного холода, но находиться на улице все равно было неприятно — хотелось зайти в дом, погреться.
А больше всего хотелось увидеть жизнь Леты.
Значит, ее звали Лукерья — это имя ей очень подходило, будто Вера всегда знала, что ее зовут именно так. Красивое, сказочное имя — будто так звали волшебницу, впрочем, Лета и была волшебницей.
Что вот это за магия — почему она возит с собой сундук с воспоминаниями?
Вера осторожно прошла внутрь, вежливо постучала ногами, сбивая с ботинок налипший снег. Мимо нее пробежала Лета — она сняла шубу, но осталась в валенках, которые были ей явно велики, и чуть шаркала ногами, стараясь их не потерять.
— Через лучинку нужно будет доставать, — Лета пробежала в комнату, коснулась рукой печи. — Ты уж постарайся.
Вере показалось, что печка почти заурчала, а огонь в ней разгорелся ярче. Лета прошаркала в другой угол, достала с полки тарелки, расставила на столе. Три — себе, Таньке, и кому-то еще.
Комната в доме была одна — большая, светлая, немного пустая. Печь, две лавки, стол. Вера поискала глазами красный угол, но не нашла. Около окна веретено, рядом — большой сундук. Под потолком висят травы, от которых даже сейчас идет горьковатый аромат.
Лета тем временем закончила расставлять посуду на стол, подскочила к печке, поднялась по маленькой лесенке наверх, убрала шторку.
— Матушка, вы спуститесь? — спросила она.
— А че, надо? — голос женщины был сухой, скрежещущий.
— Таня будет рада, — осторожно ответила Лета.
— А я была бы рада, если бы она хоть раз в день приходила ко мне и помогала, — недовольно ответил женский голос. На печке завозились.
— Она же еще маленькая...
— Ишь че! Маленькая! Ей уж семь лет, в мое время уже замуж выдавали, ты-то вон, не хочешь, и девчонке пример дурной подаешь...
Лета поджала губы, но ничего не сказала — было понятно, что разговор такой они вели не впервые. Она бросила взгляд на накрытый стол, сжала руку в кулак.
— Тогда я сейчас принесу еду сюда.
— Не буду я есть твое варево! — крикнула женщина и закашлялась. Лета потянулась вперед, помогла матери приподняться.
Ее мать не было женщиной совсем старой — но болезнь явно забрала у нее много сил. Лицо было уставшее, какого-то очень нездорового землистого цвета. Волосы скатались и теперь клоками свисали на лицо. Одета она была в какой-то бесформенный балахон. Лета гладила мать по спине и хмурилась.
— Матушка... — начал она.
— Сколько чертовщины ты зачаровала, чтобы простую плошку супа приготовить! — каркала женщина. — Водяные, кикиморы, печь заговорила, я же слышала...
— Вам показалось, — мягко возразила Лета. Она опустила мать обратно на подушки, и Вера услышала хлопок — та дала ей пощечину.
— Не смей врать! Я старая, но не глухая.
Лета прижала руку к щеке и выпрямилась.
— Значит, вам придется спуститься с кровати и приготовить себе еду самой, — сухо ответила она и поджала губы, пытаясь сдержать слезы.
— Вот еще! Родила двух девиц-хозяек, а в старости помираю на печи, — запричитала женщина. — И в кого вы такие бесполезные? Стыд смотреть! Хоть святых выноси.
Лета спрыгнула с печи, прикрыла шторку.
— Я оставлю вам тарелку на случай, если вы все же захотите поесть, — тихо сказала она.
— И иконы верни, паршивка! — загрохотала мать.
— Так вы же сказали, что их вынести надо, — съязвила Лета и убежала в сени, чтобы не слышать нового потока ругани.
Лета прошла к столу, налила матери суп и поставила печь, потом снова накинула шубу и пошла звать Таньку еще раз, но вернулась без нее. Вера смотрела, как она кутается в оборванный мех, пытаясь сохранить тепло, прислоняется к двери, кусает губы, сдерживая слезы.
Потом она подняла руку и погладила стену — Вера уловила это едва заметное изменение. Будто весь дом подался к Лете навстречу, захотел обнять и утешить. Все тепло собралось вокруг нее.
Лета чуть улыбнулась. Губы у нее обветрились, а теперь потрескались, и на них выступили бисеринки крови.
Со двора послышался топот, и в комнату вбежала Танька. Дверь она распахнула резко, и та с треском ударилась о стену. Лета испуганно вздрогнула, но затем улыбнулась.
— Ну что, увидела ворона?
Танька закивала.
— Целых... — она задумалась, уставилась на руку, а потом вытянула вперед пятерню. — Вот!
Лета кивнула.
— Запомни их обязательно, вороны приносят новости.
— Плохие или холосие? — заинтересованно уточнила Танька, разматывая платок.
— Разные, какие ты захочешь и какие тебе нужны.
— Значит, будет целых... несколько новостей! — воодушевилась она., а потом мечтательно улыбнулась. — Пусть бы о платье новом.
Лета рассмеялась, забрала у Таньки шубу и платье.
— Обязательно.
— Да кто тебе его купит? — крякнула из-за тряпки мать. — У твоей сестрицы за душой ни гроша, осталось только себя продать на твое платье.
Лета быстро подошла к сестре, присела рядом с ней.
— Не слушай, хорошо? — попросила она, смотря Таньке в глаза. — Я за зиму сотку много платков, продам и куплю на ярмарке тебе платье. Или сама сошью, такое, какое ты захочешь! Выберем узоры и цвет?
Танька, которая после слов матери, начала испуганно мять платье, закивала.
— Хочу зеленое.
— Как трава? — улыбнулась Лета.
— Да! — Танька взяла сестру за руки и начала раскачивать их из стороны в сторону. Лета сжала их в ответ.
— Хорошо, — кивнула она. — А теперь иди ешь.
Лета же посмотрела в сторону матери, но, кажется, не решилась возражать при Таньке. Она сложила ее одежду, вытерла пол, на который натекло с валенок, потом присела за стол и неуверенно поболтала суп в тарелке.
— У тебя мало, — заметила Танька.
— Я поела, пока готовила, — улыбнулась Лета.
Сложно было сказать, сколько им обеим лет — казалось, что сама Лета почти не изменилась, разве что оказалась совсем немного моложе. Но Вера и не знала ее возраста — ей могло оказаться и двадцать, и тридцать. А вот Таньке едва было больше семи — хотя выглядела та еще более юной из-за своей худобы.
— А потом можно на улицу? — спросила Танька.
— Ты же замерзла, — Лета ткнула ее в красный нос.
Танька возмущенно замотала головой.
— Неплавда!
— Давай ты поможешь мне убраться, а потом пойдешь на улицу? — предложила Лета, и Танька кивнула.
Но спокойно есть она не могла — сначала она возилась, потом чуть не перевернула тарелку, пару раз обернулась на печь, а потом вдруг спросила:
— А кто такие сталые девы?
Лета нахмурилась.
— Кто тебе это сказал?
— Брат Далины.
Лета тоскливо посмотрела в окно.
— Он сказал, что я старая дева? — Танька кивнула. — Это значит, что у женщины нет мужа.
Танька молчала несколько мгновений, что-то соображая.
— У тебя есть леший! — мать за шторкой осуждающе закашляла, а вот Лета мягко улыбнулась.
— Его не существует.
— Но разве плохо, что у тебя нет мужа?
— Для остальных да.
— А ты хочешь его? — Танька, похоже, всерьез задумалась над этим. Лета покачала головой.
— Зачем? У меня же есть леший, — и подмигнула сестре, которая весело засмеялась. — И ты.
— Не учи ее подобной гадости! — разбушевалась мать. — Не помру, пока замуж не выйдет!
— Матушка, — Танька посмотрела в сторону печки большими грустными глазами. — Так ведь тогда мне не надо замуж выходить, чтобы вы жили долго-долго, как Боженька.
Все веселье, которым она недавно почти искрилась, пропало. Лета вздохнула, поняв, что ее попытки заболтать сестру прошли даром.
— Доедай, убирай со стола, и можешь идти гулять, — тихо сказала она Таньке. Та кивнула, но больше не улыбнулась.
Лета же встала, вышла за дверь, и Вера последовала за ней.
Она оказалась в новом воспоминании — тоже снежном, но погода была теплее, как бывает обычно уже на самом краешке зимы перед потеплением. Лета стояла у прилавка с петушками из карамели и болтала с продавщицей.
— А вы откуда приехали? — спрашивала она.
— Из Твери, девочка, — радостно отвечала женщина.
— Там красиво?
— Везде в России красиво.
Лета взяла в руку два петушка.
— А нигде больше не была, — сказала она грустно. — Мне по ночам снятся прекрасные города с цветными крышами, и я так хочу верить, что где-то они правда есть.
— Собирайся и поезжай, — с улыбкой предложила продавщица, но по ее голосу Вера поняла, что она сама не верит в свои слова. Поняла это и Лета.
— Я же крестьянка, куда я поеду? И у меня мама больная с сестрой.
— Поговаривают, что вас из общины начнут выпускать [*].
[*] Имеется в виду аграрная реформа Столыпина, начатая в 1906 году.
Лета невесело усмехнулась.
— Нам от этого никакого проку, только беднее станем. Пока и держимся только на общине.
— А вот это что? — продавщица кивнула на синяк у глаза Леты. Вера его сначала не заметила — Лета стояла к ней боком. Синяк был старый, желтоватый по бокам, но большой.
Она коснулась пальцами кожи у синяка.
— Неудачно упала.
— Не любят тебя тут, девочка, — признала продавщица. — Не буду спрашивать, почему, но не любят.
— Как вы поняли? — удивилась Лета.
— Ты у моей лавки сколько стоишь, никто больше не подошел, — добродушно усмехнулась та. Лета охнула.
— Простите, пожалуйста! — бросила монетки на прилавок. — Я побегу.
Продавщица покачала головой, глядя ей вслед, а Вера пошла за Летой.
На ней была та же рваная шубка, те же валенки на босу ногу, цветастое платье и белый платок с крупными красными цветами. Волосы из-под него выбились, и Лета стала похоже на легкое пушистое облачко. Она легко лавировала в толпе, нашла Таньку, засмотревшуюся на кукольное представление, подхватила ее на руки и закружила.
Танька взволнованно взвизгнула, и Лета рассмеялась, когда ставила ее на землю.
— Смотри, что у меня есть, — и вручила ей леденец.
— Какой класный! — Танька улыбнулась. У нее не хватало переднего молочного зуба.
— А ты тут чем занимаешься? — Лета обернулась на представление. Вокруг них образовался небольшой кружок — никто не хотел уходить с представления, но все старались держаться подальше.
— Цалевна пошла искать мальчика-птицу, — рассказала Танька.
— Забрала бы свою девку и шли бы дальше, — грубо бросил им какой-то мужик. Лета посмотрела на него отчаянно и зло, а потом перевела взгляд на сестру. Та, казалось, не слышала этих слов.
Или, может быть, она уже научилась делать вид, что ей все равно.
— Пойдем, поищем еще что-нибудь интересное, — предложила она и протянула Таньке руку.
— А матушка не будет злиться, что мы тлатим денежки?
— Мы просто посмотрим, а вечером сочиним сказку, — предложила Лета.
— Тебя искал Сележа, — рассказала Танька, когда они пошли вперед.
— Правда? Зачем? — ее сестра пожала плечами.
— Сказал, плидет к нам домой.
Лета задумчиво кивнула. Следующий час Вера наблюдала, как они гуляют по рынку — смотрят на пестрые яркие ткани, обсуждают красивых птичек, вырезанных на гребешках, придумывают, из чего можно приготовить печенье с узорами. Рынок был не очень большой, но шумный. Танька держала сестру за руку, говорила мало и больше взволнованно крутила головой.
Лету же жители ее деревни не любили — Вера и раньше подозревала это по разговорам, но сейчас поняла со всей отчетливостью.
Ее считали ведьмой — и потому побаивались. Открыто не нападали, потому что понимали — спорить с ведьмой себе дороже, да и мало ли, вдруг ее помощь понадобится, — но и не приближались.
Лета собирала все косые взгляды — в своем красном платье, с прямым упрямым взглядом, с легким солнечным пухом волос. Она правда казалась ведьмой из сказки — той, которая пришла против воли всех царевичей на свете, чтобы их убить и спасти, чтобы полить отрубленные руки мертвой и живой водой, чтобы научить птиц говорить.
— Нам пора домой, — сказала Лета под вечер. Голос ее звучал устало, но ради сестры она тепло улыбалась.
— Пойдем, — кивнула та. По привычке потянулась, чтобы ее взяли на руки, но вспомнила, что слишком взрослая.
Вера прошла за ними вдоль рынка, потом по улице, усеянной кособокими домиками, обратно к тому, где жила семья Леты. И за дверью ее снова ждало новое воспоминание.
Лета прижималась к стене и испуганно смотрела на высокого бородатого мужчину. Он не был старым, но ощущался каким-то запущенным. Ощущалось это и в кустистой, неровно выросшей бороде, и в усталых покрасневших глазах, и в рваной рубахе.
— Дак за тебя больше никто не пойдет, — уверял он Лету. Та стояла ровно, хоть он и нависал над ней, обдавая острым запахом спирта.
— А мне никто и не нужен.
— Ты ж нормальная баба, — сетовал мужик. — Че от меня шарахаешься, как от огня?
— Да я бы лучше в огонь, — призналась Лета.
— Тебя вышвырнут за порог скоро, от дома ниче не осталось, а денежек нет, — мужик развел руками. Для этого ему пришлось перестать опираться на стену, и он покачнулся. — Правду говорят, что колдушка. Что мать во чреве прокляла, и теперь с чертом и якшаешься.
— Это не твоя забота.
— Я бы тебя наряжал и покупал подарки.
— Я не кукла, чтобы меня наряжать, — Лета сделала шаг в сторону, а мужик, заметив это, грохнул кулаком по стене.
— Вот ведь! — раздосадованно брякнул он. — А моя сестрица с твоей каждый день играет, пока другие дети боятся даже подойти.
— Это ее выбор, а не твой.
— А кто ей это разрешил?
Лета зло прищурилась.
— Пытаясь захапать себе все, следи, чтобы загребущие руки никто не оттяпал.
— Ты мне и угрожать вздумала! — зло взвился мужик, замахнулся на Лету кулаком — Вера метнулась вперед, прекрасно понимая, что не может ее защитить. Лета упала на землю, из носа потекла кровь. — Строптивая девка, но ниче, я тебя еще усмирю, — он плюнул в ее сторону, отходя вразвалку. — Подумай до конца недельки и дай ответ.
Лета с яростью смотрела ему вслед. Она сжала кулаки, зацепив пальцами окровавленную землю, облизнула кровь с губ.
— Чтоб тебя банник подрал, — прошипела она.
Вера никто не видела ее такой злой — не просто обиженной или раздосадованной. Было понятно, что она ненавидела этого человека.
Вера села рядом с ней на землю, осторожно погладила по рестрепавшимся волосам. В своих воспоминаниях Лета была совсем другой — будто чуть более хрупкой, чуть более уязвимой и слабой. Будто она не подозревала о своей внутренней силе или еще ее в себе не обнаружила.
Эта Лета была другой — такой же полной чарующей, прекрасной магии, верящей в чудо, желающей создать колдовство для всех. Но в ней был надлом — глубокая трещина на всей ее жизни, похожая на скол от удара топора меж годовых колец дерева. Почему Вера не видела эту трещину раньше? Куда она делась?
Лета поднялась на ноги, отряхнула юбку. Вера проследила, как она умылась в бочке с водой, пригладила волосы. На ней было бедное серое платье, похожее скорее на куски сшитой ткани, чем на настоящую одежду. Видимо, мужик был прав — ее семья переживала сложные времена.
Лета зашла в дом и залезла к матери на печь.
— Мы можем продать этот дом. Я говорила с одной семьей, они готовы... Купить, — тяжело договорила она. — Обещали, что не тронут вас с Таней.
— Выходи за него, — хрипло сказала мать. Вот она за прошедшее время совсем не изменилась — такая же уставшая и сухая, с упрямо горящими глазами. Наверное, стойкость Лета позаимствовала у нее, но использовала по-своему, превратив жестокость в свет.
— За Сергея? — поразилась Лета.
— Ты же его слышала, дура такая! Будешь за ним как за каменной стеной, — и мать закашлялась. — Он, конечно, отходник*, воротит нос от деревни теперь, но ниче, пообживется, привыкнет.
* Крестьяне, уходившие в город на заработки.
— Да в нем спирта больше, чем в бутылке с водкой! — вспылила Лета.
— И что? Все такие.
— Я сама со всем разберусь.
— И куда привело нас это твое «сама», — последнее слово мать передразнила, и Лета тревожно сцепила руки на коленях.
— Нас сюда привели долги отца, — тихо ответила она.
— Не смей про него плохое говорить, — с угрозой произнесла мать.
— Я говорю правду! — Лета бросила на нее упрямый взгляд.
— Правильно он тебя отколошматил, еще надо было, — взгляд матери скользнул по лицу Леты, и она недовольно поджала губы. — И злиться меньше надо, а то так даже кривому не будешь нужна.
Вера только сейчас заметила, что в подол у нее воткнуто крест-накрест две булавки* — заметила это и Лета, а потому не выдержала и прыгнула с печи, а потом побежала прочь из дома, далеко, в лес, там упала на колени перед озером.
* Метод защиты от нечистой силы.
— Возьми переночевать, пожалуйста, — выдохнула она слова, и те ласково упали на водяную гладь. — Я давно к тебе не приходила, прости за это.
И Вера скорее почувствовала, чем услышала, как озеро печально вздохнуло.
Еще раз оно вздохнуло, когда Лета вышла замуж — не за Сергея. Вера не сразу поняла, кто этот человек: он появился на пороге лишь однажды, перед самой свадьбой, в феврале, когда весь мир был в слезах первой робкой оттепели, брякнул пару слов, которых не было слышно из-за ветра. Вера тогда стояла у забора, рядом с Летой, которая собирала упавшие яблоки. Она все поглядывала на мужчину — полный, но не толстый, не очень высокий, с выцветшими русыми волосами. Обычный. В дорогой, очень хорошо сшитой одежде — он не был крестьянским сыном, готовым зажать ее в углу. Точнее, наверное, в углу и был готов, но только после свадьбы.
— Кто это был? — спросила Танька вечером, когда они ели кашу, свернувшуюся в комочки.
— Будущим Лукерьин муж, — довольно ответила мать. Она явно была рада сговору, даже почти начала улыбаться и ни разу за вечер ни в чем не попрекнула дочерей.
Лета открыла было рот, чтобы начать спорить, но в итоге только упрямо мотнула головой.
— Ты меня продала.
— За хорошую цену.
Лета вскочила и выбежала из комнаты — Вера увидела слезы, блеснувшие у нее на глазах. Но отменить ничего уже было нельзя — и Лета стала женой этого человека. Его звали Петр, и именно так она обращалась к нему — полным именем, сухо, строго. Всегда ровно держала рядом с ним спину и никогда не улыбалась. А Вера все шла за ней через двери, не понимая, что ей делать дальше. Когда это закончится? Как Лета тогда оказалась в цирке?
— Я не буду спать с тобой, пока ты ведьма, — сказал ей Петр через неделю после свадьбы.
— Что? — Лета сидела за вязанием. Вера знала, что она уже несколько раз просила Петра научить ее читать, но тот то ли забыл найти ей учителя, то ли не хотел.
— Ты ведьма, все в деревне это знают. И на роды ходишь, и животных заговариваешь, и вот... читать хочешь выучиться, — он поморщился. — Хотя я проверял, тень у тебя вроде бы одна, но вдруг вторую ты прячешь.
— Ты умеешь читать, значит, ты тоже колдун? — удивилась Лета.
— Я мужчина.
— Так это теперь зависит от? — Лета взмахнул рукой чуть ниже его торса. Петр побагровел — выглядело это смешно, но одновременно и жутко. Вера очень боялась за Лету — не знала, что той еще предстоит вынести, с чем она столкнется. Что Петр с ней сделает?
— Держи язык за зубами, — Лета его высунула и рассмеялась.
— И что же, по-твоему, мне нужно сделать, чтобы перестать быть ведьмой?
Петр задумался — Вера почти чувствовала, как тяжело ворочаются мысли в его голове.
— Выбрось свои ленты. И рукоделие.
— Может, все мои вещи выбросить? — удивилась Лета.
— Будет очень хорошо.
Лета вскочила с кресла.
— А еще ничего не хочешь? — Петр взмахнул рукой, явно готовый перечислить все, что он хочет. — Ты не пускаешь меня к семье, заставляешь носить эти уродливые неудобные платья, а теперь заставляешь выбросить то, что сделала для себя?
— Ты хочешь меня проклясть, — уверенно сказал Петр.
— Что? — Лета всплеснула руками, взмахнув спицей в опасной близости от носа Петра.
— И именно для этого тебе нужно твое рукоделие.
— А ты меня убиваешь и даже не пытаешься сказать своей матери, чтобы она относилась ко мне лучше, — Лета прищурилась.
— Ты должна сама.
— Никакой ты не мужчина, поэтому и боишься спать со мной*, — Вера вздрогнула от презрения в ее голосе.
* Защита жены от свекрови — важная часть мужской инициации в традиции деревни, если мужчина не готов заступиться за свою жену, значит, он не смог преодолеть эту ступень взросления.
Петр снова покраснел от злости и сбежал из комнаты. Лета тяжело дышала и обнимала себя за плечи. Сейчас она дала ему отпор, но и она сама, и Вера понимали, что едва ли это надолго.
Через месяц Петр взял ее с собой на суд над ведьмой. Он пришел туда как присяжный, в Лету усадил как зрительницу — она шла тихая, покорная, и Вера совсем ее не узнавала. Молча смотрела, как вывели Марью — так звали ведьму, тонкую, смешливу женщину лет тридцать. Молча слушала обвинения: и на заутрене стояла спиной к иконостасу, и в зрачках человек отражает вверх ногами, и все раны заживают за мгновения.
— Ведьма Марья обвиняется в порче скота, — прогундел обвинитель.
— За ним просто ухаживать нормально нужно, — фыркнула Марья зло, а Лета сжала руки в кулаки.
— И тем не менее...
— Да ее оболгали! — Лета яростно вскочила со скамьи. — Вы же все знаете, что ее муж ей изменяет, вот и боится, что она раскроет это, уйдет, и свое приданое заберет, а ему нечего будет тогда в карты проигрывать!
— Тишина в зале! — начал перекрикивать ее судья, а Лета схватила керосиновую лампу и пробежала вперед, к столу, за которым сидела Марья.
— Вот, видите? Образ не перевернутый в огне, какая же это тогда ведьма?
— Ну, может, керосиновый не работает... — начал возражать прокурор.
— Да она сама ведьма, — Лета испуганно обернулась в сторону Петра, и Вера увидела, как зло вспыхнуло в ее глазах неверие, а потом ее все-таки схватил за руку полицейский и вытащил из зала.
За Летой приехали врачи. Она не знала, как Петр смог их уговорить, но они вошли в дом, схватили ее за руки — так, что синяки потом сходили неделю. Говорили что-то о том, что верить в существование духов нельзя, у нее галлюцинации, что нужно буквально на пару дней остаться в больнице, а потом ее вернут домой. Лета сначала кричала, а потом сорвала голос и затихла.
— Моя мама болеет, — сказала она одному из санитаров, когда он запирал ее в палате.
— Хорошо.
— Я должна быть рядом.
— Значит, вам стоит вылечиться быстрее.
Петр пришел к ней лишь однажды — стоял у двери, боялся зайти внутрь. На нем был некрасивый длинный кафтан, волосы спутались и висели неаккуратными лохмами.
— Кажется, будто привязан к кровати ты, а не я, — сухо сказала Лета. — Как ты вообще их на это уговорил? Санитары сказали мне, что никого больше тут не связывают.
— Так тебе будет лучше.
— Почему ты так решил?
— Потому что ты веришь в колдовство, ты опасна для себя. И можешь проклясть кого-нибудь, если у тебя будут свободны руки.
— Для тебя, ты хочешь сказать, — рассмеялась Лета. — Неужели ты поверил, что я тебя прокляну? А ты знаешь, что издал проклятия тоже работают?
Петр побледнел.
— Ты ничего не сможешь сделать.
— А мы еще проверим.
— Твоя мать умерла.
Лета отчаянно дернулась, зашипела от боли в стертых запястьях.
— А что случилось с Таней?
— С кем? — не понял Петр.
— Моя сестра!
— Не знаю никакой сестры, — Петр пожал плечами. — Без понятия.
— Какая же ты сволочь, — процедила Лета. Она сидела на кровати, прислонившись головой к стене. Петр был отсюда виден, но не очень хорошо. Она не понимала выражения его лица, но была уверена, что оно такое же вечно глупое и пустое.
— Так будет лучше для тебя.
Через месяц Лета сбежала — подпилила решетку на окне, расшатала замок. Вера видела, как это было сложно — работать, чтобы никто не видел, вставать на цыпочки, чтобы дотянуться до окна. Лета прижималась лбом к ледяной стене, когда начинала кружиться голова, тряпки все сильнее натирали запястья.
Она вылезла наружу, чуть зацепившись плечом о решетку и оставив несколько капель крови на подоконнике.
— Пусть ему тоже станет больно, — прошептала Лета над этой кровью и спрыгнула на землю.
Вера видела, как Лета долго шла по полю пешком, потом опустилась на дорогу, легла, свернувшись калачиком. Она плакала — впервые за все то время, как вышла замуж. Потом она закричала. И стала бить землю руками.
— Я его ненавижу, — шептала Лета. — Ненавижу. Ненавижу.
Вера сидела рядом и смотрела, как ее слезы и кровь впитываются в землю. Она знала, где Лета находилась — недалеко была Нижегородская ярмарка*, скорее всего, откуда-то отсюда и началась ее история как циркачки.
* Лету забрали в Кащенко, эта больница как раз была недалеко от Нижнего Новгорода. Понять, что это Кащенко, можно по тому, что Лета говорит о том, что пациентов не связывают — как раз в этом (в том числе) была уникальность подхода основателя.
А потом она встала, точнее, приподнялась на локтях, пробалансировала еще несколько секунд, а потом схватила горсть земли, перемешанной с травой, и прижала к глазу. Сцепила зубы, но потом закричала, ударила свободной рукой по земле. Глаз был тот, слепой — неужели она повредила его сама? Зачем?
Потом Вера поняла — чтобы ее не узнали. Ее бы стали искать, но у них не было о ней ничего, кроме описаний внешности. А слепой глаз никто бы не пропустил.
Где-то недалеко загрохотал поезд — промелькнули вагоны с горящими окошками, а Вера подумала о том, что странно, что железная дорога проложена в таком месте, ей всегда казалось, что она чуть ближе к ярмарке.
— Мертвецы едут, — тихо пробормотала Лета, и Вера увидела, что никакого дорожного полотна и нет.
***
На следующий день Лета уже появилась на ярмарке — умытая, с покрасневшим глазом, врезающаяся во все лавки. Она подошла к торговке тканями и долго стояла, рассматривая на них узоры.
— В дар не отдаю, — сухо бросила женщина.
— А вам не нужна помощница? — тихо спросила Лета. Голос у нее все еще хрипел.
— А ты кто такая вообще?
— Таня. У меня семья умерла, я вот... — Лета развела руками. — Ищу, где бы найти работу.
— Мне нечем платить.
— Я могу остаться с вами?
Женщина подозрительно на нее посмотрела.
— Ты, случаем, не больная чем-то?
Лета помотала головой.
— Просто устала.
— А глаз чего такой припухший?
— Плакала.
— Он слепой.
— Да это давно уже, — Лета улыбнулась. — Ударилась неудачно. А сейчас просто натерла, пока плакала.
— Понравились тебе мои ткани? — улыбнулась женщина, чуть оттаяв.
— И сундук очень красивый, — кивнула Лета.
Вера узнала его — это был тот самый сундук, в который она залезла, кажется, уже века назад.
Женщина радостно кивала, нахваливала Лете свои товары. К ним подошла торговка из соседней лавки с иконами, слушала тоже кивала.
— Мы вместе путешествуем, — сказала она Лете. — Поедешь с нами?
И Лета кивнула еще раз.
***
Следующие воспоминания шли обрывками — событий было мало: Матрена и Даяна ездили по городам, продавали разные товары, которые сложно было достать на рынке. Тканями тоже торговали, конечно, но больше для виду. В сундуке Лета нашла у них и иностранные сладости, и украшения, и инструменты.
— Нас называют офени*, — объяснила ей Даяна. — Нам платят — а мы находим товары.
* У них в Российской империи было что-то вроде черного рынка.
Даже язык у них был свой, необычный, смесь разных диалектов, простые, емкие слова. Лете он очень нравился, и она болтала только на нем, когда рядом больше никого не было.
— Будто мы живем в другом мире, — смеялась она.
А вот Даяне ее смех не нравился. «Как будто мертвая смеется», — вечно говорила она, и все хмурилась на Лету. Но у той хорошо получалось продавать порченые иконы — поэтому и соглашалась, чтобы Лета осталась с ними.
История с иконами Веру особенно поразило: Лета приезжала в деревню, продавала эти самые иконы, а потом, когда она уезжала, в деревню эту же отправлялась Даяна, начинала рекламировать свои, но, конечно, жители отказывались покупать еще одни. «Так они же порченые!» — причитала Даняа, соскабливала верхий слов краски и показывала изумленным сельчанам чертей под ликами святых, — «А кто вам их продал? Девушка с мертвым глазом? Колдушка!» — а потом забирала порченые иконы, продавала новые, закрашивала чертей и везла уже в следующую деревню. Лета почему-то больше не расстраивалась из-за того, что ее называют колдуньей, кажется, тогда она вообще ни из-за чего не расстраивалась.
Она правила телегой с вещами, готовила всем ужин, когда они ночевали в лесу, иногда тихо пела песни. Всегда отказывалась говорить о своем прошлом, хотя Матрена много раз просила.
— Нам, путешествующим меж городами, очень важно помнить, кто мы такие, — говорила она.
— Почему? — удивлялась Лета.
— В городе реальность плотнее, крепче, а нам, тем, кто всегда находится между, приходится держать ее своими силами, — объяснила Матрена.
— Мне больше нечего держать, — качала головой Лета. — Я бы хотела забыть.
Однажды они приехали в деревню Леты — это случилось почти через год, весной, когда снег начал сходить, обнажая черную землю, будто прожженные дыры на свадебном платье. Лета побежала к своему дому, рухнула у порога.
— Надеюсь, тебя похоронили здесь, — прошептала она покосившейся ступеньке. — Но тогда ты не впустишь меня внутрь. Может быть, просто расскажешь, где Таня? — и слезы упали на холодную землю.
Ее дом совсем развалился — крыши не было совсем, и Вера поняла, что ее сняли для того, чтобы сколотить матери леты гроб, — а часть ступенек начали медленно растаскивать соседи.
Вера видела, как Лета бродит под домам, спрашивает про сестру — на все вопросы только разводили руками, и все больше слез лилось на не успевшую ожить, не готовую принять чувства землю.
А вечером она пришла к Матрене и сказала, что уходит.
— Ты хочешь остаться тут? — удивилась она.
— Я хочу уйти дальше одна. Могу я попросить в качестве платы за работу сундук, где лежат ваши товары? — Лета говорила тихо и сухо. — Я ничего никогда не просила, поэтому пожалуйста...
— Зачем он тебе? — сразу заинтересовалась Даяна.
— Продам, — все трое знали, что Лета врет — но никто ничего не стал возражать. В тот вечер Лета ушла, таща за собой еще совсем легкий сундук, и солнце чуть медленнее заползало за деревья, будто желая узнать, что же та собралась делать дальше.