Глава четырнадцатая. Мотель.
Они ползли, казалось, бесконечно. Холодная, скользкая жесть вентиляционной шахты впивалась в колени и ладони. Впереди была только чёрная дыра и его рука, которая время от времени нащупывала её в темноте, чтобы убедиться, что она не отстала. Его дыхание было единственным звуком, кроме скрежета металла и шуршания их одежды. Оно было ровным, но напряжённым — он концентрировался на том, чтобы помнить путь.
И вот, впереди появился слабый серый просвет. Свежий, влажный воздух ударил в лицо, пахнущий гниющими листьями и водой. Шахта вывела их к небольшому, заросшему кустарником выходу, скрытому под обрывом у лесного ручья.
Генри выбрался первым, огляделся, его силуэт на фоне сумеречного неба был резким и настороженным. Затем он обернулся и протянул ей руку.
Его ладонь была холодной от металла, но сильной и уверенной. Он легко вытянул её из тёмного отверстия на сырую землю. Она пошатнулась, отвыкшие от света глаза слезились. Он не отпустил её руку, поддерживая под локоть, пока она не пришла в себя.
Было поздно. Солнце уже почти скрылось за лесом, окрашивая небо в грязно-оранжевые и лиловые тона. В воздухе висела промозглая, осенняя сырость. Т/и, в своей лёгкой куртке, тут же продрогла и невольно содрогнулась.
Не говоря ни слова, Генри снял с себя пиджак — тот самый, тёмно-коричневый, в складках которого ещё хранился запах его парфюма и пыли мастерской. Он накинул его ей на плечи. Ткань была тяжёлой, тёплой от его тела и невероятно большой на ней. Он поправил воротник, его пальцы на мгновение коснулись её шеи, и снова — этот ледяной электрический разряд, смешанный с немой заботой.
«Спасибо», — прошептала она, кутаясь в ткань.
Он лишь кивнул, уже оглядывая окрестности, прислушиваясь. Потом его взгляд упал на рацию у неё на поясе.
Т/и вспомнила. Она схватила рацию, нажала кнопку. «Робин? Стив? Вы слышите?»
В ответ — только треск и шипение. Помехи были сильнее обычного.
«Ребята, если слышите… уезжайте. Немедленно. Со мной всё в порядке, я… я с Генри. Мы выбрались. Езжайте без меня!»
Из динамика донеслось что-то невнятное, обрывок голоса Стива: «…где ты…» — и связь окончательно пропала. Она тщетно нажимала кнопку, но рация была лишь куском пластика.
«Они сами выберутся, — сказал Генри, с уверенностью.— Харрингтон не дурак. Он выведет её. А нам нужно уходить отсюда. Дальше, вглубь леса. Они будут искать у выходов.»
Он снова взял её за руку, и они пошли вдоль ручья, удаляясь от зловещих корпусов, которые теперь были лишь тёмными силуэтами на фоне заката.
Они не говорили. Было не до слов. Адреналин постепенно спадал, сменяясь леденящей усталостью и осознанием того, в какую бездну они только что заглянули.
Пара вышла на небольшую поляну, откуда открывался вид на угасающий закат. Небо пылало последними, отчаянными красками. Генри остановился, выпустил её руку и просто смотрел вдаль, казалось будто он любовался прятовшимся солнцем. Его профиль в этом багровом свете казался вырезанным из камня — красивым, острым и невероятно уставшим.
«Я… я не знала, — начала Т/и, ломая тишину. Её голос прозвучал хрипло. — Я не знала, что ты… что ты всё это для меня…»
«Не надо, — он перебил её, не глядя. — Не надо благодарностей. Я сделал то, что должен был.»
«Сэм сказал… что я забыла. Забыла тебя.» Она сделала шаг к нему. «Что мы… что было между нами?»
Он закрыл глаза, и его лицо исказила гримаса боли, настоящей, физической боли. Когда он открыл их снова, в них уже не было привычного льда. Там была рана. Живая, кровоточащая.
«Всё, — прошептал он так тихо, что она едва расслышала. — Было всё.»
Он отвернулся, но она увидела, как дрогнула его челюсть. Она подошла ещё ближе. Теперь их разделяли сантиметры. Она почувствовала исходящее от него тепло и дрожь, которую он отчаянно пытался скрыть.
«Я не помню, — сказала она,— Но я чувствую. Здесь. — Она прижала руку к груди. — Когда ты рядом, всё становится на свои места. Я боюсь тебя. И я скучаю по тебе, даже не зная, по чему именно. Это сводит с ума.»
Он медленно повернулся к ней. В его взгляде бушевала война — желание оттолкнуть, чтобы защитить, и потребность быть ближе. Его рука поднялась, и он кончиками пальцев, с невероятной, почти пугающей осторожностью, коснулся её щеки.
«Не бойся, — его голос сорвался на шёпот. — Пожалуйста. Я скорее уничтожу себя, чем причиню тебе боль.»
Пара простояла так пару минут, глядя друг на друга.
«Мы не вернёмся сегодня, — сказал Крил и убрал руку. — Слишком поздно, слишком далеко. И это… небезопасно.»
Она кивнула. Мысль о матери, о лжи, о возможных последствиях где-то маячила на заднем плане, но сейчас она казалась неважной, далёкой.
Он нашёл в лесу тропинку, ведущую к шоссе. Через час ходьбы они вышли к окраине небольшого, сонного городка, мимо которого проезжали днём. На выезде стоял унылый, но опрятный мотель с мигающей неоновой вывеской.
Генри снял номер на втором этаже — один номер, с двумя раздельными кроватями. Клерк, пожилой мужчина в очках, даже бровью не повёл, приняв деньги. Видимо, для таких мест это было обычным делом.
Номер был небольшим, простеньким, но чистым. Пахло средством для мытья полов и старым ковром. Как только дверь закрылась, навалилась тишина и странность ситуации. Они стояли посреди комнаты, не зная, что делать дальше.
Т/и первая пришла в себя. «Мне нужно позвонить маме.»
Генри молча кивнул, указав на стационарный телефон на тумбочке.
Она набрала номер, сердце колотилось. Мать сняла трубку практически сразу, голос её был напряжённым: «Где ты? Уже почти десять!»
«Мама, привет, — Т/и постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Всё в порядке. Я… я у Робин. Мы так увлеклись проектом по истории, что не заметили, как время пролетело. Она предложила остаться у неё с ночёвкой, чтобы завтра доделать. Я так устала… Можно?»
На том конце провода повисла пауза. Т/и слышала, как мать тяжело дышит. «Проект? В десять вечера? Ты точно у Робин?»
«Да, мам. Вот, хочешь, с ней поговори?» — Т/и жестом попросила у Генри её рацию, нагло надеясь, что мать не вспомнит про сбои связи. Но Элеонора, кажется, была слишком уставшей и обеспокоенной, чтобы вдаваться в детали.
«Ладно… Хорошо. Но завтра сразу после школы домой. Поняла? И будь осторожна.»
«Поняла. Спокойной ночи, мам.»
Она положила трубку и обернулась. Генри стоял у окна, глядя в ночь, его руки были засунуты в карманы брюк. Пиджак всё ещё был на ней.
«Враньё даётся тебе тяжело», — заметил он, не поворачиваясь.
«А тебе?» — спросила она.
Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. «Я врал так много и так долго, что иногда забываю, где правда.»
Он подошёл к дальней кровати и сел на край. В тусклом свете комнаты он выглядел молодым, уязвимым.
«Я займу эту. Ты спи на той. Я буду здесь. Если что.»
Т/и кивнула. Неловкость снова витала в воздухе. Она сняла с себя его пиджак, аккуратно сложила и положила на спинку стула. Потом подошла к своей кровати и села, не решаясь лечь.
«Генри?» — позвала она тихо.
«М?»
«Спасибо. За сегодня. За… всё.»
Он посмотрел на неё через полумрак комнаты. В его глазах что-то дрогнуло.
Тишину в номере нарушило громкое, урчание в животе Т/и. Она сжалась, словно пытаясь спрятать этот звук внутри себя. Весь день на нервной дрожи и паре перекусов — её желудок объявил бунт. (Она не завтракала, потому что опаздывала в школу и съела только маленькую шоколадку после обморока (чтобы полегчало) и сэндвич, который ей заботливо отдала Робин пока они ехали в машине.)
Генри, уже лежавший на своей кровати у дальней стены, немного приподнял свою левую бровь. Девушка увидела, как уголок его рта дрогнул — не в усмешке, а в чём-то более мягком.
«Ты голодна», — сказал он беззвучным движением губ.
«Не обращай внимания», — пробормотала она, пряча лицо в подушку.
Но Генри уже поднимался. Без суеты, он натянул на себя пиджак, поправил манжеты. «Я сейчас», — бросил он через плечо и бесшумно вышел, прикрыв за собой дверь.
Т/и слышала, как его шаги затихают на лестнице, потом — приглушённый разговор внизу у стойки администратора. Ожидание показалось вечностью. Через двадцать минут дверь снова открылась. Генри вошёл, держа в руках два картонных подноса, с которых вкусно пахло.
«Здесь не ресторан, — сказал он, расставляя подносы на небольшом столике у окна. — Но кое-что нашлось.»
На подносах стояли две тарелки с густым куриным супом лапшой, горой тёплых тостов и двумя кружками какао с зефирками на блюдцах. Простая, почти домашняя еда, но в этот момент она казалась пиром.
Они ели молча, сидя друг напротив друга. Суп был горячим и солёным, тосты хрустели, а какао — сладким и согревающим. Каждый глоток возвращал её к реальности, успокаивая не только голод, но и остатки нервной дрожи. Она ловила на себе его взгляд — спокойный, наблюдательный, будто он убеждался, что она ест и с ней всё в порядке.
Когда тарелки опустели, он собрал подносы и выставил их за дверь.
Вернувшись, он замер посреди комнаты, словно не зная, что делать дальше. Его взгляд упал на старый телевизор на тумбочке.
«Хочешь посмотреть что-нибудь?» — спросил он, как мальчик, приглашающий на первое свидание.
Она кивнула. Он включил телевизор.
Экран ожил, зашипел, и после настройки антенны на нём появилось изображение. На экране шло комедийное шоу — «Сегодня вечером». Гротескно улыбающийся ведущий в ярком пиджаке что-то рассказывал под смех зала. Яркие, неоновые краски на экране создавали сюрреалистичный контраст с их пережитым днём.
Генри вернулся на свою кровать, отодвинулся к стене и сел, прислонившись спиной к изголовью, подтянув колени. Он смотрел на экран, но выражение его лица было отстранённым, будто он видел сквозь него. Мерцающий голубой отблеск скользил по его высоким скулам, подчёркивая бледность и усталость, делая его похожим на призрака, застрявшего в чужой реальности.
Т/и сидела на краю своей кровати, сжимая в пальцах край грубого, хрустящего накрахмаленного пододеяльника. Она сминала ткань, отпускала, снова сминала, и этот тихий шелест был громче, чем идиотский смех из телевизора. Расстояние между кроватями — каких-то три шага — казалось ей непреодолимой пропастью, заполненной неловкостью, невысказанными словами и леденящей памятью о сегодняшнем дне. Усталость валила с ног, веки наливались свинцом, но мысль о том, чтобы остаться одной в этой стерильной, пахнущей хлоркой постели, заставляла сердце сжиматься холодным комом. Одиночество здесь, сейчас, после всего, было бы хуже любой опасности.
Решимость пришла как инстинктивный порыв, вырвавшийся из самой глубины, где всё ещё жила та девочка, которая боялась темноты в белых палатах. Не думая, почти не дыша, она встала. Пододеяльник выскользнул из её пальцев. Она схватила свою подушку, потянула за собой одеяло и сделала эти три роковых шага по скрипучему линолеуму.
Т/и рухнула на край его кровати, не рассчитав дистанции. Она легла так близко, что её колено почти коснулось его ноги, а запах его кожи — чистый, с оттенком дорогого мыла и вечерней прохлады — мгновенно окружил её. Девушка застыла, осознав всю дерзость своего поступка. Где-то на краю сознания мелькнула мысль: «Он сейчас встанет и уйдёт».
Генри не дёрнулся. Он даже не повернул голову сразу. Он просто… замер. Казалось, даже воздух в комнате перестал двигаться. Потом, очень медленно, он повернул к ней лицо. Его глаза в полумраке, расширились от чистого, неподдельного изумления. В них мелькнуло что-то древнее и дикое — инстинкт, похожий на испуг вспугнутого в лесу зверя, который не понимает, приближается к нему угроза или… нечто совершенно иное.
Он просто смотрел, и в этом взгляде читалась целая буря: шок, растерянность, настороженность и глубокая, усталая человеческая жажда именно этого — простого, немого контакта.
Прошло несколько секунд, которые показались вечностью. Т/и уже готова была сгореть от стыда и отползти обратно, когда она почувствовала движение.
Бесконечно медленное, словно он боялся спугнуть хрупкую птицу, севшую ему на руку. Его рука опустилась. Он аккуратно приподнял одеяло, его прохладные, длинные пальцы коснулись её шеи, затем скользнули в её волосы. Парень приподнял её голову — нежно, но уверенно — и устроил её себе на плечо, в ложбинке между ключицей и мышцей. Его ладонь осталась у неё на затылке, тяжелая, твёрдая, настоящая. Пальцы слегка перебирали её пряди в попытке успокоить ее бурю эмоций.
Его дыхание, ровное и глубокое, стало вибрировать у неё в виске.
«Я не укушу», — прозвучал прямо над её ухом мужской голос. Он был тихим, слегка хрипловатым от напряжения, Генри слегка улыбнулся.
Она повернула голову, чтобы посмотреть на него снизу вверх. С такого ракурса его резкий подбородок казался менее строгим, а тени под глазами — глубже. Он смотрел теперь не сквозь телевизор, а прямо перед собой, его профиль в голубоватом свете был одновременно острым как лезвие и невероятно мягким. В уголке его глаза, который она могла разглядеть, таилось что-то неуловимое — сломанная защита, тихое потрясение и нежность, которую он так тщательно прятал за стеклами очков (но сейчас их не нём не было) и безупречными костюмами. Он был здесь. Настоящий. И он держал её так, будто она была самым хрупким и самым важным существом во вселенной.
«Я знаю», — прошептала она, это был выдох, полный облегчения от того, что он не оттолкнул её. Но под этим облегчением клокотало любопытство, жгучее и нетерпеливое. После паузы, которую заполнил лишь фальшивый смех с экрана, она задала вопрос, который жёг её изнутри с того самого мгновения в классе. «Генри… что ты ещё можешь? Кроме… чтения мыслей?»
Его пальцы, запутанные в её волосах, на секунду застыли, будто сам вопрос на мгновение парализовал его. Потом он выдохнул — от чего его грудь у неё под щекой дрогнула. «Разное. В основном… двигать вещи силой мысли.» Он произнёс это просто, будто рассказывал, что умеет завязывать шнурки, но в его голосе слышалось глухое эхо чего-то тяжёлого.
«Покажи», — вырвалось у неё, прежде чем она успела обдумать свою настойчивость.
Он посмотрел на неё, и в его светлых глазах, таких близких, мелькнула не тень, а целая волна старой боли. Боль от воспоминаний, к которым эта сила была прикована. Но затем он кивнул. Едва заметно. Почти как будто сдаваясь.
Его взгляд, острый и сосредоточенный, скользнул по комнате и остановился на случайно смятой, но чистой бумажной салфетке, оставшейся на тумбочке. Он не шевельнулся, просто пристально посмотрел.
И салфетка дрогнула. Затем плавно, словно её подхватила невидимая ладонь, оторвалась от поверхности и поплыла по воздуху, мягко опустившись ему на раскрытую ладонь. Т/и затаила дыхание.
Бумажка на его коже зашевелилась, как живая. Она распрямилась под незримым давлением, затем начала сворачиваться сама собой —с гипнотической, математической точностью. Углы загибались в идеальные, острые треугольники, тонкие края аккуратно заворачивались. Это было похоже на магию. Через несколько секунд на его ладони лежала бумажная роза. Не идеальная, чуть угловатая в местах сгибов, но от этого ещё более настоящая и трогательная. В этот миг он был художником, скульптором, создающим чудо из ничего, просто силой мысли и воли.
Затем роза мягко оторвалась от его кожи. Она закружилась в воздухе, легкая, как пух, описала медленную, изящную дугу вокруг её головы. Бумажный лепесток, прохладный и шелестящий, слегка коснулся её щеки, словно мимолётный поцелуй призрака. И затем опустилась, точно ей в ладонь.
Т/и смотрела на этот хрупкий подарок, и что-то горячее и огромное подступило к горлу, сдавив его. В глазах заструились предательские слёзы. Это было так неожиданно.
«Раньше…» — его голос прозвучал прямо у её виска, тихий, с лёгкой, грустной ноткой, которая заставила её сердце сжаться. «У тебя тоже получалось. Не так уверенно, но ты могла заставить двигаться скрепку на столе.»
Пока она, заворожённая, смотрела на розу, чувствуя, как по щеке катится слеза, он наклонился. Его губы, мягкие и чуть прохладные, коснулись её виска там, где только что прошёл бумажный лепесток. Это был поцелуй, вобравший в себя боль разлуки.
«Т/и…» — его голос был низким и чистым, без шепота. Он приподнялся на локте, отстранившись ровно настолько, чтобы она видела все его лицо. Мерцающий свет телевизора играл в его глазах, делая их не ледяными, а яркими, живыми. Он смотрел на неё так прямо и так открыто, что у неё перехватило дыхание.
«Я знаю, что ты не помнишь, — начал он, — Но я помню. Каждый день. И сейчас, здесь… я вижу ту же самую тебя. Только сильнее.»
Он сделал короткую паузу, его взгляд скользнул по её лицу, будто фиксируя каждую деталь.
«Я не буду играть в игры. Не буду ходить вокруг да около. Ты уже была моей девушкой однажды. Ты была… единственным светом в том аду.» Его голос не дрогнул. Генри говорил об этом с простой, суровой ясностью. Он наклонился чуть ближе. Его дыхание, теплое и ровное, коснулось ее губ.
«Так что я спрашиваю тебя сейчас, здесь, — уголок его рта дрогнул в почти что улыбке, быстрой и искренней. — Будешь ли ты моей девушкой? Снова. Навсегда. Хочешь ли ты, чтобы я был твоим? Чтобы я защищал тебя, помнил за двоих, пока ты не вспомнишь сама?.»
Слова повисли в воздухе, густые и невероятно весомые. Т/и смотрела в его глаза, в эти теперь такие живые и ясные глубины, и чувствовала, как всё внутри неё замирает, а потом срывается в стремительном, ликующем вихре.
Она не нашла слов. Вместо этого она кивнула.
«Да?» — переспросил он тихо, как будто проверяя, не показалось ли.
«Да, Генри, — прошептала она, и голос её окреп. — Да, я хочу чтобы мы были вместе, с самой первой встречи... меня тянуло к тебе, я чувствовала это.. как ток на кончиках пальцев, когда на тебя смотрела. Как тишину в голове, когда ты просто шел рядом. Встретить тебя было аналогичным нахождению себя».
Сказать это вслух было одновременно безумием и самым разумным поступком в жизни. Слова текли сами, вырываясь из какой-то глубокой, тёмной и тёплой бездны внутри.
Губы Генри тронуло что-то вроде оскала, но в его взгляде вспыхнуло нечто дикое и ликующее.
Крил посмотреть ей в лицо. Его большой палец грубо, но не больно, провёл по её мокрой от слёз щеке, смазав влагу. «Я, конечно, дурак, что спрашиваю. Будто не знал ответа. Будто не чувствовал это здесь, — он прижал ладонь т/и к её груди, где сердце билось часто и гулко под пальцами, как пойманная птица. Он заставил девушку почувствовать её же собственную, беззащитную реакцию на него. — «Но хотел услышать.»
Его рука спустилась по её талии ниже, прижала её к себе так, что она почувствовала каждый мускул и каждую линию его тела. Никакой робости больше не было.
«Тогда слушай, — он произнёс это уже прямо у её уха, его голос приобрёл низкую, почти бархатную интонацию, полную той самой скрытой харизмы, что всегда таилась под маской сдержанности. — С этого момента никаких глупостей. Все эти твои порывы лезть в опасные места, задавать вопросы не тем людям — кончились.»
Странным образом, вместо протеста, в т/и вспыхнуло облегчение. Больше не нужно нести это одной. Больше не нужно принимать решения, которые могут привести к опасности.
«Если нужно что-то узнать — спрашивай у меня. Если нужно куда-то пойти — идём вместе. Я вытащил тебя из той дыры в Брекенридже, и я не собираюсь давать тебе шанс вляпаться во что-то ещё глупее. Понятно? — он посмотрел ей в глаза, и его большой палец медленно, почти обладающе провёл по линии её скулы, затем вниз, по шее, к ключице. У нее перехватило дыхание.
Это прикосновение было одновременно нежным и заявляющим права. — «Я научу тебя всему, что забыла. Верну тебе всё, что у тебя украли. А тот, кто посмотрит на тебя косо, или подойдёт слишком близко, или попытается причинить тебе боль… — его пальцы слегка сжали её плечо, не больно, но весомо, — будет иметь дело со мной. И у него не будет шансов. Потому что теперь у меня есть ради чего становиться сильнее. Ради чего жить.»
Мысль что, он «убил бы ради нее» пронеслась в голове девушки, и она не пугала, а согревала изнутри тёмным, запретным теплом.
«Условия ясны? — спросил он, и в его взгляде промелькнул искрящийся, опасный огонёк.»
Он не ждал ответа. Его губы захватили её — и она сдалась мгновенно, открывшись ему со вздохом. Казалось в нем была вся чудовищная концентрация чувств. Т/и отвечала Крилу с той же силой, впиваясь пальцами в его волосы, притягивая его ещё ближе. Мир сузился до его вкуса, его запаха, до жара, разливающегося по всему телу. Так, он стер все прежние границы.
Когда он отпустил её губы, они горели. Генри прижал голову девушки к своему плечу, его рука крепко обвилась вокруг её спины.
«Спи, — приказал он, но голос его смягчился и стал нежнее. — тебе нужно выспаться перед поездкой домой.»
Парень не сказал больше ни слова.
На экране давно сменилась заставка, диктор монотонно читал новости о ценах на бензин, но в их маленьком убежище царила своя вселенная. Т/и лежала, прижимая к груди бумажную розу, чувствуя спокойный ритм его сердца под своей щекой. Это билось сердце не загадочного монолита, не опасного субъекта под номером 001, а просто парня. Её парня.
Она закрыла глаза. Сон, который накрыл её, был не бегством в темноту, а погружением в глубокое, тёплое, защищённое море, где её держали крепкие руки, и где наконец-то, после долгих лет потерянности, она обрела своё место — здесь, в его объятиях, под сенью его тихой, личной магии, которую он дарил только ей.