"Глупости молодых"

Мрачное зеркало полностью оскверняло все, что в нем отражалось. Осматривая его, я видел себя совсем другим человеком. Лицо мое слегка бледно, глаза опущены вниз, брови идущие за уставшими глазами. Через это окно реальности я осмотрел всю ванную: затекшие стены, что говорило о прогнившей крыше; плитка, которая, хоть и аккуратно выложена, выглядела весьма устарело, а в некоторых местах её вовсе не было, словно дверь ванной не отпиралась на протяжении долгих лет; ржавой умывальник, раковина которого загустелась налетом. На потолке висела лампа, вокруг которой собрался темный оттенок, будто свет, изливавшийся из неё, тащил к себе все самое темное. Единственное, что могло меня утешить, - вся чернь дома собралась именно в ванной.

- Эрнст, прошу тебя поторопиться, время ведь не ждёт!

Голос матери донесся с другого конца дома. Право, она уже давно была не в силе что-то говорить спокойно. Постоянные недопонимания в семье заставили её быть такой тревожной и вспыльчивой. Конечно, её на капельку можно было понять, потому что она жила с Гофридом Тэйлером, а точнее, - моим отцом.

- Я ждал момента, когда мы сюда доедем, значит, и время подождет.

Выйдя из жуткой комнаты, я снова встретился с пустующей гостинной со скрипящим полом, грязным столом по середине нее, с застарелым камином и, конечно, свою мать с двумя чемоданами у двери.

- Вот твои чемоданы. Можешь их распаковывать прямо сейчас, - она, кивнув лицом, показала на дверь. - Твоя комната будет слева от входа, не вздумай возражать даже. Другого выхода у нас нет.

Я особо-то и не возражал, я знал заранее, что меня ждет что-то самое паршивое, и этим самым паршивым стала моя новая комната. Наверное, если бы кто-то другой увидел дверь, ведущую в её глубь, он бы принял это за нелепую шутку, ведь не открывая её, уже виделась стена и частица серой батареи. В свое время, дверь прогнила от сырости и холода в этом доме, что был пуст долгое время, от чего в ней появилась щель.

- Осталось только поблагодарить вас за этот прекрасный осенний подарок, - прошептал я сам себе. - Как же я благодарен вам за то, что сменили дом на родной улице в Мюнхене, на этот питомник, что вот-вот развалится!

- Ты что-то сказал, Эрнсти?

Я промолчал. Ответ на её вопрос оказался бы бессмысленным, ведь всё, что происходило в этом доме, этом городе, стране было уже неисправимо.

Знакомство со своей новой комнатой было в такой же степени не совсем радостным. Здесь, как и в ванной, я не увидел ничего, что могло бы разжечь огонек в моей душе, или хотя-бы черкнуть искру. Затертые зеленые обои и холодный коричневый пол вели за собой больше печали и хладнокровия, нежели радости и веселья. Помимо всех разочарований, которых предоставил мне этот дом, в моем взгляде еще загорелась искорка, что поднеслась ко мне неожиданно. В этой бедной комнате было окно - как дверь в открытый мир. Потом же: устаревшая кровать, на которой лежал матрас; электрическая лампа; маленький столик с внутренним отделом, в который можно было выкладывать свои самые ценные вещи; уцелевший горшок для цветов на подоконнике и пыль. Много пыли. Я обрадовался, что строители не пожалели когда-то свой труд и сделали в этой ущербной комнатке маленькое окно. Да и смотреть в окно мне радость совсем не приносило, ведь за ним бранился такой же дом. Право, он во многом отличался: он чище, стены покрашены в холодный серый цвет, окна окружены разными рисунками, и крыша ровная, с ровно выложенной плиткой. Еще сначала стало ясно, что эта улица пострадала больше всего во время войны. И какими бы прекрасными не были дома по соседству, мое отчаяние все равно рвалось наверх, ведь мой дом среди них был серой мышью, таким же незаметным и одиноким.

Разобрав все свои вещи с чемоданов и сложив их на небольшой столик в углу, я стал заправлять свою постель. Уже с этой минуты мне хотелось превратить этот дом в полноценный, для постоянного проживания. Скинув из кровати старый сырой матрас с пятнами, я положил свой - немецкий, чистый и сухой. Покрыл матрас белой простынью и наложил на нее тёплый красный плёд. Для полного идеала оставалось покласть подушку, которая была в других чемоданах.

Я вышел из комнаты и увидел, как незнакомый мужчина, которого, как оказалось, звали Василием Щепкиным, ходил с моими родителями по дому и показывал все предметы находящиеся в нём. Он делал это таким видом, словно мои родители незримые.

Василий был одет в широкие темно-синие штаны, а на его поверхности находился зеленый резиновый дождевик.

Мои родители хорошо знали русский язык, отчего и ко мне добралась возможность знать его почти досконально. Были и проемы, ведь некоторые слова я еще не знал, но это мне ни чем не мешало. Отец даже покупал русские книги, чтоб я читал их и учился русскому языку. Он хотел, чтобы я тоже полюбил российскую культуру и ее народ. Но у меня не получалось любить всё это. Я читал Толстого и Достоевского на русском, когда хотел читать Ницше и Шиллера на родном языке. Я учил Пушкина и Есенина, когда хотел Гейне и Газенклевера. Отец всегда ограничивал меня российской культурой, поэтому из немецкой я знал мало, но и эта малость мне показала - насколько хорош немецкий народ.

- Здравствуй, мальчик. - Василий обратился ко мне и сразу же повернулся к родителям. - Это ваш сын, как я понял? Хорош парень, сразу видно, толк с него будет.

- Извините, какой с меня должен быть толк? - обратился я ко всей компании. Мне ответила мать:

- Мы хотели объявить тебе это чуть-чуть позже, но так уж и быть. Отец все запланировал еще до нашего переезда и договорился с Василием для того, чтобы ты здесь без дела не торчал, а ходил на работу. Но ты ведь, по сути, у нас еще неполноценный мужчина, значит, и работа у тебе еще будет не совсем полноценной. Василий устроит тебя грузчиком товаров. Хоть и слишком трудная, за то перспективная работа, подумай ведь сам, как тебя это подготовит к взрослой жизни. Будешь постарше - пойдешь стремиться к более высшим категориям работы. В общем, Эрнст, не переживай, скучать не будешь.

- Нам мужская сила в стране не помешает, - вновь ввязался Василий. - Пока ознакомься с городом. А когда устанешь от безделья - найди меня.

- Подождите! Какая еще работа? Почему я узнал об этом только сейчас? Почему вы не спросили хочу ли я вообще работать? Кто мне такой этот ваш Василий, что я должен слушать его приказы? Ему надо работать - пускай идёт и работает. Я сам решу когда придёт мое время! Сколько уже можно оставлять меня без права выбора? Мне чёртовых семнадцать лет, а вы относитесь ко мне как к ребенку. Нужно было раньше так делать, когда вы или ссорились постоянно, или просто не замечали друг друга! Теперь я взрослый и могу решать всё один. Так что сотрудничайте с этим русским бородатым сами, а я буду делать что хочу.

Я не стал выслушивать их возражений за мою наглость, я просто взял пальто и мигом вышел с дома. Я остановился на ступенях, чтобы осмотреть улицу. Её поток в одно и то же время был бурлящим, и так же бессмысленным и пустым. Из-за дверей было слышно, как мой отец оправдывался перед Василием за мое поведение.

- Мальчик просто тоскует за старым домом, вот и сорвался... - говорил мой отец русскому.

Я шагнул вниз по ступеням и вновь остановился. Я стоял на мокром асфальте. Перед о мной стояла наша машина - "Роллс-Ройс". А сзади нее толкались трое парней примерно моего возраста. По их глазам было видно как они восхищались этой машиной.

- Твоя? - спросил у меня самый старший. Я догадался, что он взрослее остальных по его щетине, по которой уже не один раз проезжало лезвие.

- Если и моя, то что? - со злостью ответил ему я и кинул резкий взгляд на его приятелей.

- Нет, ничего, интересуюсь просто. У нас такое увидишь редко. Обычно у всех старые отечественные колымаги, которые едва движутся. А тут такая машина, потрясающе.

- Мне не интересно какие здесь машины, и тем более не интересно, что вы о них думаете. Я все равно здесь надолго не задержусь Ступайте своей дорогой.

- Ты чего, мой немецкий друг? Мой вопрос был нормальным, и ответ я ожидал так же нормальным. А в Германии теперь плохо живется, что ли, раз уж ты сюда приехал? Наверное, ты удивлен откуда нам все это известно? Не переживай, мы не воры, просто здесь новости быстро распыляются по городу, - уверенно говорил тот самый паренек. - И как же живется в самых глубинках Германии? По словам наших чиновников - разбитые дома, голодная и безработная молодежь. Уже успели восстановить свои края после поражения? Шесть лет после войны ведь прошло.

- Я тебе не друг. Успели и восстановить и реставрировать. Вижу, здесь тоже трупы на дороге не валяются.

- Да. В этом городе творился большой беспорядок, - уже с более смутным лицом продолжал говорить он. - Когда закончился тот ужас, всех покойников знашивали в одну кучу без всяких опознаний. Да и некому было опознавать мертвеца, ведь те так же присутствовали в той самой куче. Это было страшное время захоронений, их просто скидывали в одну большую яму. Что здесь только творилось. А сколько зданий было разрушено... Хочешь мы познакомим тебя с городом? Нам не сложно.

- Нет, мне всё равно.

На самом деле, мне было совсем не безразлично узнать, что творилось в этой стране, но моя подавленность, которая появилась вместе с переездом, не давала мне полностью чувствовать себя свободным человеком. Переезд словно изменил во мне меня старого. Я понял одно - за прошлым мне оставалось только скучать. На то оно и прошлое, чтобы помнить все лучшие и худшие моменты из жизни.

- Сань, видишь, человек не адекватный? Идем отсюда, хватит разочаровываться, - обратился средний к самому старшему.

Они отошли от машины и рванули дальше по улице. Я все еще стоял на месте. В соседнем дворе компания детишек играла и в одно же время наблюдала за сценой, что произошла только что со мной и этими парнями. В другом конце улицы погавкивали дворняги, гоняясь за проезжими машинами, бросаясь им прямо под колеса. Я на некоторые секунды немного задумался и вскрикнул уходящим парням вслед:

- Эй, ребят, стойте, подождите меня!