Глава 40
Белизна больничного коридора резала глаза. Джордж шел, механически переставляя ноги, словно заведенная кукла, у которой вот-вот лопнет пружина. Звуки вокруг, радостные возгласы медсестер на посту, звон стеклянных ампул, чьи-то торопливые шаги, слились в один сплошной, невыносимо давящий гул.
«Извините... Мы знакомы?»
Эта фраза билась в черепной коробке, разрывая мозг на части. Вежливый. Спокойный. Чужой.
Тот Макс, его Макс, рычал, срывал голос до кровавых хрипов, шептал его имя так, словно оно было единственной молитвой, способной удержать вселенную от краха. А этот человек... этот незнакомец с родным лицом смотрел на него с отстраненной благодарностью аристократа, бросающего монету прислуге.
Джордж толкнул дверь служебного туалета, ввалился внутрь и, не удержавшись на ослабевших ногах, медленно сполз по холодной кафельной стене. Он обхватил голову руками, впиваясь пальцами в волосы, пытаясь выдавить, выскрести из памяти этот равнодушный взгляд. Но от себя было не убежать. Надежда, жестокая, коварная тварь, кормила его иллюзиями все эти изматывающие месяцы, только для того, чтобы сегодня изящно вспороть ему грудную клетку и вырвать сердце голыми руками.
Он заплакал. Беззвучно, страшно, содрогаясь всем телом от спазмов, не дающих сделать вдох. Как тогда, будучи бестелесным духом, он в кровь разбивал фантомные кулаки о невидимые стены, так и сейчас его изувеченная душа билась о непроницаемую, глухую стену этой правильной, стерильной реальности.
Чудо оказалось фарсом. Злой насмешкой вероятностей. Дверь захлопнулась навсегда.
Вечером того же дня Джордж сидел в своей тесной квартире. Он не включал свет. Единственным источником освещения был тусклый экран старого планшета, лежащего на столе. На нем всё еще была открыта та самая, проклятая последняя глава.
«...Мир обрел покой, а тиран нашел свое забвение».
Теперь Джордж понимал. Он до мурашек, до тошноты понимал ту пугающую, абсолютную пустоту во взгляде, с которой Макс смотрел на ликующую толпу с балкона своей башни. Каково это, просыпаться в безопасном мире, дышать чистым воздухом, зная, что единственная причина твоего существования сгнила в сырой земле или растворилась в небытии?
Джордж перебрался на узкую кровать и лег, свернувшись в болезненный клубок, подтянув колени к груди. Воздух в комнате стал вязким, пропитанным отчаянием. Он закрыл глаза, но вместо целительной темноты увидел холодный мраморный пол правительственного кабинета. Увидел, как оседает сильное тело. Увидел стекленеющие штормовые глаза, в которых навсегда застыла мольба.
- Прости меня... - прошептал Джордж в тишину равнодушной комнаты, и его голос сорвался на жалкий хрип. - Прости, что оставил тебя там. Прости, что не смог спасти.
Завтра он напишет заявление об уходе. Он больше никогда не переступит порог палаты 402. Он физически не вынесет вида этого счастливого, выздоравливающего парня, который будет заново учиться ходить, смеяться, строить планы на будущее, будущее, в котором никогда не было и не будет пепла, руин и отчаявшегося медбрата из Сектора «Б».
Идеальная, чудовищная симметрия их трагедии наконец обрела форму.
Там, в мертвой вселенной, Макс долгие годы медленно сходил с ума от горя в роскошной золотой клетке своей Империи. Здесь, в этом тихом мире, Джорджу предстояло то же самое. Он стал призраком при жизни, запертым в собственном теле, безумным хранителем могилы, которой не существовало ни на одной карте мира.
Его Макс умер. Выпил яд из титанового футляра.
И вместе с ним, на том холодном полу, навсегда осталась душа Джорджа. Впереди были лишь десятилетия оглушающей, непроглядной пустоты.