12
Состояние Т/и стабилизировали быстро.
Слишком быстро — по меркам тех, кто привык видеть, как она не падает вообще.
Врачи говорили ровно, почти буднично:
— Жизни ничего не угрожает.
— Внутренние органы не задеты.
— Сотрясение средней степени, ожоги — поверхностные.
— Осколки извлекли.
Пауза.
— Но восстановление будет медленным.
Цуки стояла рядом и слушала не слова — интонации.
— Раны будут заживать долго, — продолжил врач. — Не потому что плохо обработаны.
— Потому что тело долго находилось под стрессом.
— И… — он замялся. — Шрамы останутся.
Не уродующие.
Не бросающиеся в глаза.
Но постоянные.
Когда Т/и пришла в себя, она первое время просто смотрела в потолок. Не моргала.
Не задавала вопросов.
— Сиель? — спросила она наконец.
Цуки ответила сразу, не колеблясь:
— В безопасности.
Это было единственное, что её действительно волновало.
Она попыталась сесть — тело отозвалось болью, тупой, тянущей. Не той, к которой она привыкла.
Не боевой.
Домашней. Медленной.
— Сколько я здесь? — тихо.
— Несколько часов.
— Ты потеряла много сил, — добавила Цуки. — Тебе придётся замедлиться.
Т/и усмехнулась уголком губ.
— Я плоха в этом.
Позже, когда её оставили одну, она осторожно приподняла повязку на плече.
Кожа под бинтами была ровной, аккуратно зашитой.
Чистая работа.
И всё же — чужая.
Она опустила руку.
Не из-за боли.
Из-за понимания.
Это больше не пройдёт.
Не исчезнет.
Не «перерастёт».
Тело выжило.
Но следы останутся — как метки, которые не дают забыть, что кто-то сумел до неё дотянуться.
В ту ночь она долго не спала.
Раны тянули, пульсировали, заживали медленно — будто тело не спешило прощать.
И где-то глубоко внутри впервые появилась мысль, от которой она раньше всегда отмахивалась:
Если в следующий раз ударят не по машине —
ударят по тем, кого она любит.
И это пугало сильнее любой боли.
Связь включилась не сразу.
Экран мигнул — и появилось лицо Майки.
Бледный. Уставший. С бинтами, которые он явно уже пытался снять сам.
Он смотрел на неё так, будто проверял: жива ли.
— …Ты выглядишь, — начал он и замолчал.
— Лучше, чем ты, — спокойно ответила Т/и.
Он выдохнул. Медленно. Будто всё это время держал воздух в лёгких.
— Где ты?
— В медпункте штаба.
— Жить буду. Работать — пока нет.
Майки слабо усмехнулся.
— Значит, мир всё ещё стоит.
Пауза.
Та самая, в которой обычно прячут правду.
— Сиель? — спросила она.
— Со мной. Спит.
— Делает вид, что не переживает. Плохо получается.
Т/и кивнула.
— Он упрямый.
— В этом он точно твой, — сказал Майки автоматически… и тут же добавил:
— Хотя нет. Когда он со мной — он ты целиком.
Она чуть улыбнулась — и сразу поморщилась от боли.
Майки это заметил.
— Больно?
— Терпимо.
Он не поверил.
— Шрамы?
Она не стала уходить от ответа.
— Да. Останутся.
Он сжал челюсть.
— Я найду тех, кто это сделал.
— Я уже нашла, — спокойно сказала Т/и. — Не смей действовать в одиночку.
— Ты сейчас не в том состоянии, чтобы меня останавливать.
— А ты — не в том, чтобы меня хоронить, — отрезала она.
Секунда тишины.
Потом он тихо, почти неслышно:
— Я испугался.
Это было редкостью.
Почти признанием.
— Я знаю, — ответила она. — Я тоже.
Она отвела взгляд, будто собираясь закончить разговор, но он опередил:
— Сиель кое-что чувствует.
— Он ничего не говорит, но… он понял, что ты могла не вернуться.
Т/и закрыла глаза на мгновение.
— Я поговорю с ним. Завтра.
— Я буду рядом, — сказал Майки. И добавил чуть тише:
— Если ты позволишь.
Она посмотрела прямо в камеру.
— Останься.
— Не как глава Бонтен.
— Как отец.
Он кивнул. Без шуток. Без масок.
— Береги себя, — сказал он.
— Ты тоже, — ответила она. — И…
Короткая пауза.
— Спасибо.
Связь оборвалась.
А в тишине палаты Т/и впервые за долгое время позволила себе просто лежать —
зная, что хотя бы сегодня
кто-то держит мир с другой стороны экрана.