13 глава
Раннее утро врезалось в сознание Александра не лучом солнца, а тупой, ноющей болью в висках и ощущением, будто его грудь залили свинцом. Он открыл глаза, уставившись в потолок, который в предрассветных сумерках казался низким и давящим. Рядом, отвернувшись к стене и укрывшись одеялом с головой, лежала Ирина. Её спина, даже во сне, была напряжена, излучая молчаливый, обидчивый протест.
Вчерашний вечер снова всплыл в памяти обрывками, едкими и острыми, как осколки стекла.
«Ты всегда не здесь, Саша! Физически можешь быть, а тебя нет! Ты думаешь только о своих трупах! А у нас своя жизнь, она уже есть, она скоро будет кричать, требовать, а ты где будешь? На очередном вонючем осмотре!»
Она кричала, а он молчал, чувствуя, как слова оседают на нём липкой, токсичной пылью. Потому что она была беременна. Это знание висело между ними тяжёлым, неозвученным громом уже две недели. Он знал. Увидел тест в мусорном ведре, небрежно, но не до конца спрятанный под салфетками. Радость? Да, где-то очень глубоко, на дне души, шевельнулось что-то тёплое и трепетное. Но её тут же затопила леденящая волна паники. Ответственность. Такая огромная, окончательная. Он с трудом справлялся с ответственностью за чужие смерти, а тут – за чужую жизнь. Их жизнь. И он не сказал ей, что знает. Боялся. Боялся этого разговора, боялся её взгляда, боялся, что не сможет выдать нужную, правильную реакцию – бездну восторга, а не эту внутреннюю, парализующую тревогу.
А потом был ночной кошмар. Полночь. Ирина села на кровати.
—Саша, я хочу авокадо.
Голос был капризный,слегка сонный, но в нём слышалась сталь. Он, сквозь сонную муть, попытался возразить: «Дорогая, сейчас ночь, все магазины закрыты». В ответ – тихие, но настойчивые всхлипы. «Ты же не хочешь, чтобы твой ребёнок страдал? Я не могу уснуть, мне нужно авокадо». Это был не каприз, это был ультиматум, прикрытый хрупкостью. Он съездил. Объехал три круглосуточных магазина, в итоге нашёл в четвёртом залежалый, твёрдый, как камень, плод за бешеные деньги. Привёз, положил на тумбочку с чувством исполненного, хоть и абсурдного, долга.
Ирина открыла глаза,посмотрела на фрукт с отвращением и тихо сказала: «Знаешь, я передумала. Кажется, я на самом деле хотела малины. Свежей».
В тот момент он не рассердился. Он просто почувствовал, как внутри что-то опустошилось, сломалось и затихло. Он молча повернулся и вышел курить на балкон, в колючий ночной воздух, чувствуя себя не мужем, не будущим отцом, а обслуживающим персоналом, который не может правильно угадать прихоть капризной королевы.
Теперь он поднялся с кровати, стараясь не скрипеть пружинами. Тело ныло от недосыпа, глаза покраснели и резало, будто в них насыпали песка. Он машинально совершил утренние ритуалы: душ, бритва, чистка зубов. Отражение в зеркале ему не улыбалось – помятый, осунувшийся мужчина с тёмными кругами под глазами, в которых читалась не просто усталость, а глубокая, экзистенциальная утомлённость.
Тихо, на цыпочках, чтобы не разбудить спящую бурю в виде жены, он оделся, взял ключи и вышел из квартиры. Дверь закрылась с тихим щелчком, отсекая его от мира беременных капризов, невысказанных правд и давящей ответственности.
Утро было серым, промозглым. Небо нависало низко, обещая затяжной, скучный дождь. Он сел в свою не новую иномарку, пахнущую сигаретным дымом и старыми ковриками. Повернул ключ. Мотор завёлся с первого раза, урча глуховато и неохотно.
И в эту секунду, между щелчком зажигания и первым движением рычага коробки передач, его накрыло. Не мыслями – образами. Он увидел неопределённое будущее в виде маленького, свёрнутого калачиком существа в кроватке. Дочь? Сын? Он представил хрупкость, полную зависимость. И тут же – пустоту на своём месте рядом с кроваткой. Он – в морге, на выезде, в кабинете над бумагами в три часа ночи. Ирина – одна, с ребёнком на руках, с его ночными коликами, своей усталостью, своей обидой, растущей, как снежный ком. «Как она будет справляться?» – пронеслось в голове с такой ясностью, что у него перехватило дыхание. Он не справлялся сейчас, когда ребёнок ещё не родился. Что будет потом?
Паника, холодная и липкая, поползла из живота к горлу. Он схватился за руль, костяшки пальцев побелели.
«нет. Не сейчас. Не сейчас».
Он резко тряхнул головой, будто отгоняя назойливых мух. Включил дворники, хотя дождя ещё не было, просто чтобы было какое-то движение, звук. Врубил радио – зазвучали утренние новости, какой-то бессмысленный шум. Он выжал сцепление, включил первую и резко тронулся с места, почти заглохнув. Нужно было ехать. Туда, где есть правила, улики, логика. Туда, где он хоть что-то понимал и хоть что-то контролировал.
Дорога до участка прошла в туманном полусне. Он почти не помнил поворотов, светофоров. В голове стучал один и тот же навязчивый ритм: «работа-вина-работа-вина».
Когда он вошёл в знакомое помещение, его встретила непривычно напряжённая тишина. Все уже были на местах. Василий сидел, откинувшись на стуле, и с мрачным видом изучал потолок. Сергей что-то лихорадочно печатал, избегая смотреть по сторонам. Коля нервно теребил ручку. И в центре этого молчаливого напряжения, как стержень из холодной стали, стояла Екатерина. Она была уже готова к выезду – в строгом пиджаке, с собранными волосами, её взгляд скользнул по Саше, оценивающий, замечающий его помятость, но не комментирующий её.
— Ты опоздал на семь минут, Александр, — констатировала она ровным голосом. — Но это не критично. Новость: эксперты из Москвы задерживаются. Из-за непогоды в Шереметьево им перенесли рейс. Прибудут не раньше вечера.
Василий хмыкнул. Звук был громким, нарочито презрительным, рвущим тишину.
—Какие ж они у вас непутевые, эти столичные светила, — процедил он, не глядя ни на кого. — То ли дело мы, деревенщины: хоть в бурю, хоть в зной, всегда на посту. А им, видите ли, ветерок не тот подул. Непунктуальны.
Это была прямая, грубая провокация. Вымещение своей вчерашней ярости и, как знал только он один, чудовищной ошибки в морге, на ней – на приезжей, на причине всех бед.
Екатерина медленно повернула голову в его сторону. Она не повысила голос, не изменила выражения лица. Но её взгляд… Это был взгляд, который мог бы остановить секундную стрелку. Холодный, как лезвие скальпеля, пронизывающий насквозь, лишённый всякой эмоции, кроме абсолютного, безраздельного. Этот взгляд длился всего пару секунд, но Василий не выдержал. Он отвел глаза, на его шее выступили красные пятна, и он снова уставился в свой стол, сделав вид, что изучает какую-то бумажку.
В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была электрической, наэлектризованной этой немой дуэлью.
— Итак, — голос Екатерины разрезал напряжение, чёткий и деловой, будто ничего не произошло. — Пока эксперты в пути, мы не теряем время. Александр, мы с тобой едем в школу. Нужно допросить одноклассников Алины, её классного руководителя, по возможности – учителей. Особое внимание – этому Марку, с которым она, по предварительным данным, сдружилась. Нам нужна картина её последних дней, круг общения, любые конфликты, странности.
Она перевела взгляд на остальных.
—Василий, Сергей, Коля – вы занимаетесь подготовкой всех данных по делу к приезду экспертов. Систематизируйте всё: протоколы осмотра места преступления (перепроверьте их вдвойне), результаты первых опросов, данные по жертве. Всё должно быть разложено по полочкам. Чтобы у московских коллег не возникло лишних вопросов о нашей организации работы.
В её тоне звучал не приказ, а констатация неизбежного. Она не спрашивала, она информировала о том, как будет. И в этой авторитарности была страшная, неоспоримая сила.
Не дожидаясь ответов или возражений, она резко встала. Её движения были отточенными, быстрыми, лишёнными суеты. Она взяла с стола тонкую папку (свою, не участковскую) и направилась к выходу, на ходу накидывая лёгкое пальто.
—Александр, выезжаем через пять минут. Я буду ждать в машине.
И она вышла, оставив за собой шлейф ледяной решимости и ощущение, что всё уже решено.
Саша, всё ещё стоящий как вкопанный посреди кабинета, почувствовал, как груз его домашних мыслей на мгновение отступил, сменившись другим давлением – профессиональным, острым. Он кивнул, больше самому себе, наскоро проверил, всё ли в служебной сумке: блокнот, диктофон, удостоверение. Мельком встретился взглядом с Василием. Тот смотрел на него с немым, тлеющим упрёком: «И ты с ней?». Саша ничего не сказал. Он просто развернулся и пошёл к выходу, чувствуя на спине тяжесть этого взгляда.
Он выбежал на крыльцо. Холодный влажный воздух ударил в лицо, прочищая голову. Рядом с его машиной уже стояла арендованная Екатериной иномарка, неброская, но новая. За рулём сидела она, уже пристегнутая, глядя прямо перед собой на моросящий дождь, который наконец-то начал сеять с неба. Он подошёл к пассажирской двери, сел.
— Пристегнись, — сказала она, не глядя на него, и завела мотор.
Машина плавно тронулась с места, увозя его от беспокойного участка, от давящих домашних дум. Впереди была школа, живые люди, запутанные подростковые связи – ещё один лабиринт, в котором нужно было искать нить. И в этом лабиринте, с этой холодной, безэмоциональной напарницей за рулём, ему вдруг стало странно спокойно. Здесь, по крайней мере, правила были чёткими, а враг, каким бы чудовищным он ни был, был определён.
Мир за окном машины проплывал мимо Александра в серых, размытых акварелях раннего утра. Они ехали по тихим улицам спального района, где жизнь только начинала шевелиться. Фонари ещё горели, борясь с упрямыми сумерками, но в окнах домов уже зажигался жёлтый свет. Люди выходили из подъездов — одни сонные, кутаясь в воротники пальто, другие бодрые, с наушниками в ушах. Многие шли на работу, а дети и подростки, с огромными рюкзаками за спиной, тянулись к высокому кирпичному зданию в конце улицы — школе №30.
Вид у школы был, вопреки всему, почти умиротворённый. Осенние клёны, уже полуголые, стояли по периметру, а на ещё зелёном газоне переливались серебром лужи от ночного дождя. Подъезжали машины, высаживая учеников. Кто-то собирался кучками, громко смеясь и делясь новостями, кто-то одиноко пробирался внутрь, уткнувшись в телефон. Обычная утренняя картина. Но Саша, глядя на неё, чувствовал ледяной ком в желудке. Где-то среди этих смеющихся, снующих фигурок не хватало одной. Алины. И кто-то из этих, казалось бы, обычных ребят, мог знать что-то очень важное. А может, и не просто знать.
«Семь сорок, — машинально отметил про себя Александр, взглянув на часы на приборной панели. — Через двадцать минут начинаются занятия».
Он перевёл взгляд на Екатерину. Она вела машину с сосредоточенной, почти отрешенной точностью. Её руки уверенно лежали на руле, взгляд был прикован к дороге, но Саша чувствовал — она полностью осознаёт всё вокруг: движение, пешеходов, его самого на пассажирском сиденье. В её молчании не было напряжения, лишь собранность хищника перед выходом на охоту. Её план, озвученный в участке, витал в воздухе машины, но детали оставались неясны.
— Каков ваш план? — нарушил тишину Саша, его голос прозвучал немного хрипло от утренней немоты и невысказанных мыслей.
Екатерина не отрываясь от дороги, ответила быстро, чётко, словно зачитывала заранее подготовленный алгоритм. Каждое слово было отточенным и значимым.
—Сначала мы идём к директору. Объясняем ситуацию в общих чертах, без паники, но с указанием на серьёзность. Нам нужно его полное содействие и понимание, чтобы не возникло бюрократических преград. После этого — снимаем с занятий учеников по списку, который я составила на основе предварительных данных. Но начинаем не с них.
Она плавно перестроилась, обгоняя автобус.
—Сначала поговорим с учителями. Классным руководителем Алины, учителями-предметниками, которые могли заметить изменения в её поведении, конфликты. Учителя часто видят то, что скрыто от сверстников, или иначе интерпретируют подростковые связи. Потом — с учениками, с которыми она контактировала поверхностно, по нашим данным: соседи по парте, ребята из кружков. И только в самом конце, когда уже будет общая картина, — с её классом и с её близкими друзьями. С теми, с кем она успела сблизиться за короткое время. Особое внимание — этому Марку.
Она закончила, и в машине снова воцарилась тишина, но теперь она была наполнена смыслом её слов. План был логичным, выверенным, похожим на методичку идеального следователя. Никакой спешки, никакого давления на самых близких сразу, чтобы не спугнуть и не вызвать защитной реакции. Постепенное сужение круга.
«Повернула в сторону школы, ехать ещё минут десять», — подумал Александр, следя за знакомыми поворотами.
И снова, как назойливая муха, в его сознание вползли личные мысли. Он представил свою квартиру сейчас. Ирина, должно быть, только проснулась. Потянулась к его стороне кровати, обнаружила холодную пустоту. Её лицо исказится обидой, а потом гневом. Он мысленно услышал, как его телефон начнёт вибрировать от сообщений. Сначала одно: «Ты опять ушёл?». Потом второе, более резкое. Потом звонок. Он знал сценарий наизусть. «Ты меня бросил! Ты бросил нас! Тебе всё равно! Твоя работа важнее семьи!»
Чувство вины, острое и тошнотворное, подкатило к горлу. Он почти физически ощутил тяжесть своего молчания о беременности, которое теперь казалось не тактичной паузой, а гирей на совести. Он был не готов. Не готов ни к отцовству, ни к этой буре эмоций, ни к тому, чтобы разорваться между двумя мирами, в каждом из которых он чувствовал себя неудачником.
Резким, почти отчаянным движением он достал телефон из кармана куртки. Экран действительно светился — одно пропущенное сообщение от «Ириша». Он даже не стал его читать. Просто провёл пальцем, перевёл устройство в беззвучный режим и сунул обратно в карман, чтобы не видеть. Нужна была хоть какая-то передышка. Хоть час, хоть полдня без этого давления.
Краем глаза он заметил, как Екатерина на секунду перевела взгляд с дороги на его карман, а затем так же быстро вернула его на асфальт. Её лицо осталось совершенно бесстрастным.
И вот они уже подъехали к школе. Машина Екатерины плавно припарковалась в отведённом для гостей месте, немного в стороне от основного потока родителей. Время — без пяти восемь. Пик утреннего наплыва. Ученики толпились у главного входа, на крыльце, у скамеек. Девичьи звонкие голоса, грубоватый смех парней, обрывки разговоров о домашках, вчерашних сериалах, предстоящей контрольной. Жизнь кипела
Александр и Екатерина синхронно вышли из машины. Холодный, влажный воздух снова ударил в лицо, но теперь он пах не просто осенью, а детством, школьной столовой, меловой пылью и энергией молодости — контраст с моргом был разительным. Катя, не оглядываясь, спокойно, с прямой спиной направилась к главному входу. Её строгий, деловой вид — тёмный пиджак, брюки, аккуратный узел волос — резко выделялся среди разноцветных курток, джинсов и рюкзаков. На неё смотрели. Дети замирали на полуслове, провожали её взглядами — любопытным, настороженным. Она же шла, будто не замечая этого внимания, будто идя по пустому коридору. Её абсолютная уверенность и отстранённость создавали вокруг неё невидимый барьер.
Александр, чувствуя себя немного нелепо в своей помятой куртке, последовал за ней, пытаясь не отставать. Он ловил на себе менее пристальные, но тоже оценивающие взгляды. «Копы», — вероятно, думали старшеклассники.
Они миновали шумную толпу на крыльце и шагнули внутрь. Школьный вестибюль обрушился на них волной тепла, гула голосов.
Екатерина, не замедляя шага, прошла мимо нескольких растерянно смотрящих на неё учительниц и направилась прямо к посту охраны — небольшой будке с окном у главных дверей. Там сидел мужчина лет пятидесяти, в синей форменной рубашке, с усталым, но внимательным лицом, наблюдая за потоком детей через мониторы.
— Добрый день, — голос Екатерины прозвучал чётко, перекрывая фоновый гул. Она не стала ждать ответа, поднесла к окну своё удостоверение в кожаной обложке с гербом. — Екатерина, следователь. Московский департамент. Нам требуется встретиться с директором школы, Егором Олеговичем. Немедленно.
Она не сказала «пожалуйста», не улыбнулась. Её тон был вежливым, но в нём не было ни капли просьбы — только констатация факта и ожидание немедленного исполнения. Охранник, привыкший к родителям, курьерам и изредка — к участковым, замер на секунду. Его взгляд скользнул по удостоверению, по её лицу, по фигуре Саши позади. В его глазах мелькнуло понимание и тень тревоги. Случай с Алиной, должно быть, уже был известен в школе, по крайней мере, администрации.
— Так… конечно, — пробормотал он, поднимаясь со стула. — Проходите, я провожу.
Он вышел из своей будки и, кивнув им, быстрым шагом повёл их по длинному, ярко освещённому коридору. Дети расступались, притихая, глядя им вслед. Шёпот пополз по коридору: «Кто это?», «Менты?», «Опять из-за Алины?..»
Охранник почти бежал, его ключи звенели на поясе. Он свернул на лестницу, поднялся на второй этаж — здесь было тише, кабинеты администрации. Он остановился перед массивной дверью с табличкой «Директор. Е.О. Волков». Постучал коротко, нервно.
— Войдите! — раздался из-за двери уверенный, немного усталый мужской голос.
Охранник открыл дверь, пропуская их вперёд.
—Егор Олегович, к вам следователи… из Москвы.
И он отступил в сторону, позволяя Екатерине и Александру войти в просторный, строгий кабинет, где за большим дубовым столом сидел человек, на чьи плечи сейчас обрушивалась вся тяжесть происшедшего.
Кабинет директора оказался не тем пыльным, заставленным папками убежищем пожилого педагога, которое ожидал увидеть Александр. Пространство было светлым, с дизайнерским ремонтом в стиле лофт: кирпичная акцентная стена, строгие полки с книгами и современным искусством, большой стол из светлого дерева. И за этим столом сидел человек, который явно не вписывался в стереотип «школьного директора».
Егор Олегович выглядел лет на тридцать-тридцать пять. Он был высоким, подтянутым, в идеально сидящем темно-сером костюме и тонком свитере под ним. Каштановые волосы, уложенные с небрежной, но дорогой стайлинговой точностью, открывали умный, молодой лоб. Когда он поднял на вошедших глаза – зелено-серые, пронзительные, с легкой искоркой любопытства и усталости, – Саша почувствовал невольное удивление. Этот человек больше походил на успешного IT-предпринимателя или топ-менеджера, занесенного судьбой в школьные стены.
— Присаживайтесь, присаживайтесь, — сказал Егор Олегович, его голос был ровным, спокойным, с легкой, располагающей хрипотцой. Он жестом, широким и открытым, указал на два кресла перед столом.
Екатерина, не колеблясь, заняла правое кресло, опустившись в него с прямой, как струна, спиной. Её движения были быстрыми, экономичными, без лишней суеты. Александр сел следом, чувствуя контраст между её собранной энергией и собственной утренней разбитостью.
— Итак, я понимаю, вы по делу Алины, да? — спросил директор. И сделал он это, глядя не на Екатерину, которая явно была главной в этом дуэте, а прямо на Александра. Его взгляд, тот самый зелено-серый, изучающий, скользнул по помятому лицу Саши, задержался на его усталых глазах, будто ища в нём понимания, мужской солидарности, чего-то более простого и понятного, чем холодная аура его напарницы.
«Да, всё верно, — подумал про себя Саша, слегка опешенный таким вниманием. — Но почему смотрит на меня?»
— Да, всё верно, — чётко, перехватывая инициативу, ответила Екатерина. Её голос, как лезвие, разрезал воздух. — Мы бы хотели опросить всех учителей, которые контактировали с Алиной за последнее время. Также всех учеников, с которыми она общалась. И, разумеется, её класс – в полном составе.
Говорила она, не сводя холодного, аналитического взгляда с лица директора. Она внимательно следила за каждой его микрореакцией: за движением глаз, за напряжением в уголках рта, за тем, как он слушает.
Егор Олегович на секунду – буквально на долю секунды – перевёл взгляд на неё. В его глазах мелькнуло что-то быстрое, неуловимое: возможно, лёгкое удивление от её тона, возможно, оценка. Но тут же, будто найдя её взгляд слишком острым или неудобным, он снова вернулся к Александру. И теперь в его взгляде, обращённом к Саше, было что-то почти навязчивое. Будто в помятом, уставшем мужчине он видел более безопасного, более «своего» собеседника. Будто Александр был в этой комнате самым интересным или, как странно подумалось Саше, «самым красивым» объектом для его внимания. Это было неуловимо, странно и слегка нервировало.
— Да, конечно, можете опрашивать, кого надо, я не против, — сказал директор, наконец отрывая взгляд от Саши и делая вид, что поправляет идеально лежащий галстук. Его пальцы, длинные и ухоженные, провели по шелку. — Я тогда предупрежу всех учителей и учеников. Создам все условия.
Александр в это время сидел, стараясь сохранять нейтральное, спокойное выражение лица. Он смотрел куда-то в стену за спиной директора, на абстрактную картину в тонких рамках, пытаясь отстраниться от этого странного, пристального внимания. Внутри же клокотала усталость и напряжение от всех вчерашних и утренних событий.
Только Екатерина не отвлекалась. Она сидела неподвижно, и её взгляд, устремлённый на Егора Олеговича, стал откровенно презрительным. Она видела эту игру. Видела, как он игнорирует её, женщину-следователя, явного лидера группы, и обращается к её, казалось бы, более пассивному напарнику. Для неё это был не просто странный жест, а признак либо высокомерия, либо глупости, либо чего-то ещё, что она тут же занесла в свой внутренний досье на него. Её тонкие губы чуть сжались.
— Итак, сколько вам примерно потребуется времени на опрос? — спросил директор. Он слегка прокашлялся, встал из-за стола и неторопливо подошёл к большому окну, за которым была видна школьная площадка и часть улицы. Он стоял к ним почти спиной, демонстрируя расслабленную позу, но по напряжённым плечам было видно – он ждёт ответа и оценивает ситуацию.
— Ну, где-то три-четыре часа, — без колебаний ответила Екатерина, её голос не оставлял пространства для обсуждения. Она уже всё просчитала.
Александр, поймав на себе её краткий, почти невидимый взгляд, лишь коротко кивнул и поддакнул: «Да, примерно так».
Директор обернулся от окна. На его молодом, гладком лице появилась деловая, согласная улыбка. Но она не добралась до его глаз.
—Хорошо. Тогда вся школа в вашем распоряжении, — произнёс он, широко разведя руками. Этот жест был одновременно и гостеприимным, и отстранённо-формальным. Им он как бы говорил: «Делайте, что должны, я не помеха, но и глубоко вникать не собираюсь. Моя часть – предоставить доступ».
Разговор был исчерпан. Егор Олегович вернулся за стол, его внимание снова переключилось на бумаги, давая понять, что аудиенция окончена. Екатерина, не сказав больше ни слова, резко поднялась с кресла. Александр, немного отставая, последовал за ней.
Выйдя в коридор и закрыв за собой дверь кабинета, Саша почувствовал, как с плеч спало странное, давящее ощущение от этого пристального взгляда.
Дверь кабинета директора мягко, но решительно закрылась за их спинами, отсекая напряжённую, странную атмосферу аудиенции. Шум школы — отдалённый гул голосов, звонки, шаги — снова обрушился на них, но казался теперь чем-то приглушённым, фоном для собственных мыслей.
Екатерина, не замедляя шага, двинулась по коридору в сторону лестницы, ведущей в учебные крылья. Но её обычно стремительная, целенаправленная походка сейчас была чуть медленнее. Она не смотрела по сторонам, оценивая обстановку, а шла, слегка опустив подбородок, её взгляд был направлен куда-то внутрь себя, на невидимую мысленную карту, куда она только что внесла новую, неожиданную метку.
Александр шёл рядом, всё ещё чувствуя на себе призрачное, неловкое ощущение от того пристального, зелено-серого взгляда. Он пытался сообразить, с чего начать, с какого учителя, как построить беседу с подростками, чтобы не напугать, но вытянуть правду. Его собственные мысли путались с усталостью и смутным беспокойством.
И тут Екатерина, не поднимая головы, произнесла тихо, почти задумчиво, как будто продолжала внутренний диалог вслух:
—А он необычной ориентации.
Слова повисли в воздухе школьного коридора, такие же неожиданные и выбивающиеся из контекста, как абстрактная картина в кабинете директора.
Александр замер на полшага. Он повернул к ней голову, его помятое, усталое лицо выразило полное, неподдельное недоумение. Мозг, затуманенный недосыпом и грузом проблем, с трудом переваривал эту информацию.
—В смысле? — спросил он, растерянно моргая. Его голос прозвучал глупо даже в его собственных ушах. Он смотрел на её профиль, ожидая какого-то логического продолжения, связанного с делом: может, у директора были «необычные связи» в криминальном мире? Или он как-то нетипично вёл себя во время их разговора с профессиональной точки зрения?
Екатерина наконец оторвалась от своих мыслей и повернула к нему лицо. И впервые за всё время их знакомства — от первой встречи в участке до леденящего морга и утренней поездки — её выражение изменилось. Холодная, аналитическая маска на миг сползла, уступив место настоящему, живому удивлению. Её брови, обычно сведённые в сосредоточенную стрелу, приподнялись. А потом — это случилось — её губы дрогнули и растянулись в улыбке. Не насмешке, не кривой усмешке, а самой что ни на есть настоящей, широкой, почти беззвучной улыбке, от которой в уголках её глаз собрались лучики мелких морщинок.
Саша смотрел на неё, и его собственное недоумение на секунду отступило перед этим неожиданным зрелищем. «А ей так идёт улыбка», — пронеслось у него в голове с той же внезапностью, с какой он только что услышал её странное заявление. Она преобразилась. Из ледяной статуи следователя превратилась в живую, молодую женщину, и это было настолько непривычно, что он буквально застыл, глядя на неё.
— Ты что, не заметил? — спросила Екатерина, и в её голосе, обычно таком ровном и металлическом, прозвучали нотки лёгкого, почти весёлого изумления. Она даже тихонько фыркнула, сдерживая смех. — Он же смотрел на тебя, не отрываясь. Как будто ты у него в кабинете не следователь, а... ну, самая интересная картина на стене.
Она говорила, всё ещё посмеиваясь, и её глаза, обычно такие пронзительные и холодные, сейчас искрились каким-то озорным, почти человеческим пониманием.
И тут... как раз и дошло.
В мозгу Александра, будто сработал выключатель, щёлкнуло. Всё встало на свои места. Неловкий, прилипчивый взгляд, который он списывал на стресс, на его уставший вид, на что угодно. То, как директор упорно обращался именно к нему, игнорируя Екатерину. То, как он поправлял галстук, отводя глаза, но тут же снова возвращался к нему. Не оценка коллеги. Не поиск мужской солидарности в сложной ситуации. А... интерес. Простой, человеческий, но совершенно не уместный здесь и сейчас интерес.
«А он необычной ориентации».
Теперь эти слова обрели ясный, совершенно конкретный смысл.
Щёки Саши, несмотря на всю усталость, залила густая, тёплая краска. Он почувствовал себя невероятно глупо и неловко одновременно. Он отвёл взгляд, прочистил горло.
—Э-э... ну, то есть... — пробормотал он, не находя слов. — Я думал, он просто... нервничает из-за ситуации.
— нервничает, — Екатерина кивнула, её улыбка поутихла, но в глазах ещё играли искорки. — Конечно, нервничает. Но не только. Ладно, — она махнула рукой, снова становясь серьёзной, хотя тень усмешки ещё трогала уголки её губ. — Это не имеет прямого отношения к делу. Но полезно понимать динамику. Он будет стараться произвести на тебя впечатление, может быть даже слишком стараться помочь. Используй это, если нужно будет давить или получать информацию быстрее. А теперь идём. У нас есть список.
Она снова двинулась вперёд, уже целеустремлённо, но на её лице ещё оставалось непривычное оживление. Александр, покрасневший и сконфуженный, поплёлся следом, в его голове теперь крутились не только мысли об убийстве и беременной жене, но и об абсурдной, неловкой ситуации, которую он, оказывается, совершенно проморгал. И странное осознание, что его холодная, всевидящая напарница способна не только на ледяной анализ, но и на обычную, почти дружескую усмешку.