12 глава
День в школе прошёл как всегда — белый шум из голосов учителей, перешёптываний на задних партах и щелчков ручек. Элисон механически конспектировала, но мысли были далеко: то в столовой с холодным молчанием родителей, то на скамейке с кофе и смехом Марка, то на лице Каролин с её белоснежными волосами.
В три, прозвеневший звонок выплеснул толпу на улицу. Элисон, поймав у раздевалки взгляд Марка, кивнула в сторону выхода.
— Марк, во сколько у тебя сегодня доп по английскому? — спросила она, поправляя ремень рюкзака, пока они шли к чёрным кованым воротам.
— Сегодня в шесть тридцать. — ответил Марк, застегивая свою вечно-раскрывающуюся кожаную куртку и догоняя её.
— Успеем ещё зайти в магазин, — констатировала Элисон, сворачивая с пути к дому в сторону ближайшего торгового центра.
Магазин был их привычной нейтральной полосой — ни школа с её иерархиями, ни пустые квартиры. Марк, как только они зашли под яркие люминесцентные лампы, снова запустил свой словесный конвейер. Он говорил про абсурдность темы сегодняшнего сочинения, про то, как Каролин весь день хвасталась новым телефоном, который «папа привёз из Швейцарии», про странную птицу, которую он видел утром на балконе, и про то, что, по его мнению, школьный повар определённо ненавидит всех учеников и травит их этой несъедобной пиццей.
Элисон шла рядом, слушала, изредка вставляла «ага» или «ну да», и ей это было дико приятно. Его речь — сплошной, нескончаемый поток сознания — заполняла собой всё пространство, не оставляя места для тяжёлых мыслей. Она просто тонула в этом фонетическом уюте.
Они зашли в их обычную сетевую кофейню на втором этаже, взяли столик у окна. Пока ждали заказ, Марк внезапно притих, что было для него редкостью. Он посмотрел по сторонам, обвёл взглядом полупустой зал, потом наклонился через стол. Его голос упал до почти неразличимого шёпота, который перекрывался шипением кофемашины.
— Слушай... давай начнём своё расследование.
Элисон, которая как раз потянулась за салфеткой, вздрогнула так, что чуть не съехала с высокого стула. Она ухватилась за край стола, чтобы не упасть.
— Марк, зачем? — выдохнула она, тоже понизив голос, но в нём звучал неподдельный испуг. — Это просто совпадение. Или тебе делать нечего?
Она посмотрела ему прямо в глаза, ища в них намёк на шутку. Но там была только непривычная для него серьёзность. В этот момент официантка с фальшиво-радостным «ваш заказ!» поставила между ними два стакана. Элисон автоматически забрала свой капучино, обхватив стакан руками, будто пытаясь от него согреться.
Марк отхлебнул своего американо, поморщился и отставил стакан в сторону.
— Ну, она всё же моя подруга была, — сказал он уже тише, глядя в стол. — Не лучшая, конечно. А к тому же... — он снова оглянулся, — может, мы поможем как-то следователям? Типа, найдём что-то, что они проглядели.
Элисон молчала, размешивая сахар в кофе. Мысль была пугающей. Лезть в историю с убийством? Но с другой стороны... в его словах был странный смысл. Это была бы не просто дань памяти погибшей однокласснице. Это был бы их проект. Тайный. Важный. Что-то, что связало бы их крепче, чем просто утренний кофе и болтовня. И это давало бы ей почувствовать контроль — над хоть чем-то в этой жизни.
— С чего бы мы начнем? — наконец спросила она, не поднимая глаз от кофейной пены. Это не было согласием. Но это и не был отказ.
Марк понял это сразу. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой улыбку
Воздух в кофейне был густым от запаха жареных зёрен и сладкой выпечки, но их столик в углу казался отдельной, изолированной капсулой. Фоновый гул голосов, шипение пара из кофемашины — всё это превратилось в белый шум. Мир сузился до столешницы, двух стаканов и лица Марка, на котором сейчас была непривычная, взрослая серьёзность.
Он отпил глоток своего американо, поморщился от горечи, но на этот раз даже не прокомментировал это. Его пальцы медленно водили по конденсату на картонном стакане, оставляя мокрые следы.
—Ну, смотри… — начал он, голос был тихим, но чётким, как будто он взвешивал каждое слово перед тем, как отпустить его в пространство между ними. — Я вчера… поговорил со своим отцом.
Элисон слегка приподняла брови. Разговоры Марка с отцом — редкость. Его отец, ветеран МВД, ныне руководитель частной службы безопасности, был человеком немногословным и замкнутым, настоящая гора молчаливого опыта и скрытых ран.
— Он сказал, что… по своим каналам попробует найти информацию. Неофициально, — Марк сделал паузу, его взгляд упёрся в стол. — Но мы точно знаем одно. Её… зарезали.
Слово «зарезали» повисло в воздухе. Оно было грубым, бытовым, лишённым всякого налёта детективной романтики. Оно не означало «лишили жизни» или «совершили убийство». Оно означало холодную сталь, входящую в плоть. Разрыв кожи, мышц. Боль. Ужас.
Элисон непроизвольно поморщилась, будто почувствовала на своей коже призрачное лезвие. Её желудок сжался в холодный комок.
—Боже… — выдохнула она, и её голос прозвучал чуть хрипло. — Зарезать человека… Это же отвратительно. Так… животно.
Марк лишь молча кивнул. Его собственная реакция была сдержаннее, но в этой сдержанности читалось куда большее понимание ужаса. Он, выросший на рассказах отца, возможно, представлял себе детали куда ярче. Он видел не абстрактное «убийство», а конкретику: лужи крови, следы борьбы, пустые, остекленевшие глаза.
— Да, — просто сказал он. — Тот, кто убил… обязательно поплатится.
Он произнёс это не как угрозу, а как констатацию железного, неотвратимого факта. Закон кармы или просто вера в то, что справедливость рано или поздно настигает. Потом он поднял на неё взгляд, и в его глазах появилась твёрдая уверенность.
—Мне сказали… что для расследования вызвали каких-то московских.
Слово «московские» прозвучало в их провинциальном городке как магия. Оно пахло большими шишками, федеральными делами, серьёзностью на грани скандала. Огоньки немого любопытства и азарта вспыхнули в глазах Элисон. Она даже слегка подалась вперёд через стол.
—Ух ты, московских? А… криминалистов или именно следователей?
В её вопросе звучала не только жажда деталей. Звучал искренний, живой интерес к миру, в котором вращался Марк, к той части его жизни, которая была связана с отцом, с чем-то важным и опасным. Она смотрела на него в этот момент не просто как на друга. В её взгляде была та самая смесь восхищения, доверия и нежности, которую можно назвать только одним словом. Она смотрела на него влюблённо.
Но Марк этого не замечал. Его мозг был занят пазлом из фактов, предположений и отцовских намёков. Он воспринимал её взгляд лишь как интерес к делу.
—М-м… пока не знаю точно, — пожал он плечами, отводя взгляд в сторону, к проходящей мимо официантке. — Но отец сказал, что сегодня вечером… он предоставит всё, что у него есть. Всю информацию, которую сможет добыть.
Он снова замолчал, и его лицо омрачилось. Серьёзность сменилась на что-то более хрупкое, почти подростковую грусть.
—Жалко, конечно, Алину… — прошептал он, и в его голосе впервые за весь разговор пробилась настоящая, не сдерживаемая боль. — Она только недавно переехала к нам в город… Только начала вливаться. А её… убили. Как же её мать сейчас? Представляешь?
Элисон представила. Представила чужой город, пустую квартиру, телефонный звонок, который навсегда перевернёт жизнь. Она сглотнула. Её собственная семейная драма внезапно показалась мелкой, капризной на фоне такого всепоглощающего горя.
Марк резко задумался, уставившись в свою почти пустую чашку. Его брови сдвинулись.
—Как думаешь… убийца сейчас понимает, что он натворил?
Вопрос был неожиданным и философски тяжелым. Элисон внимательно посмотрела ему в глаза, пытаясь прочесть, что стоит за этим. Сомнение? Жажда понять мотив? Или детская надежда, что даже в убийце есть совесть?
—Убийца… — начала она медленно, подбирая слова, — это отвратительный человек. Трус. Тот, кто решает проблемы… вот так. — Она сделала резкий, отрывистый жест рукой. — Но я… я уверена, что он придёт и сдастся сам. Точка.
Она сказала это с такой наивной, почти детской верой в торжество справедливости и раскаяния, что сама на секунду в это поверила. Ей хотелось не просто ответить на его вопрос. Ей отчаянно хотелось подбодрить его. Убрать эту тень грусти с его лица, вернуть туда привычную, легкомысленную уверенность.
Но Марк лишь грустно, криво усмехнулся. Эта усмешка была куда красноречивее любых слов. Она говорила: «Эль, ты не знаешь, как всё устроено на самом деле. Ты не видела того, что видел я со стороны. Зло редко раскаивается». Но вслух он ничего не сказал. Просто потянулся за курткой.
Наступил вечер. Они вышли из кофейни на улицу, где уже давно стемнело. Фонари отбрасывали на мокрый асфальт длинные, дрожащие тени. Они молча дошли до перекрёстка, где их пути расходились.
—Ладно… — сказал Марк, застегивая молнию на куртке. Держи в курсе. Как что узнаю напишу.
—Да, конечно, кивнула Элисон. Будь осторожен.
Он махнул рукой,что-то невнятно буркнув вроде «не гони», и зашагал в сторону своего дома, растворившись в вечерней темноте за считанные секунды.
Элисон осталась стоять одна. Внезапно нахлынувшая тишина была оглушительной. И холодной. Она засунула руки глубоко в карманы куртки и медленно поплелась домой. Каждый шаг давался с усилием, как будто она шла не по тротуару, а по густому, вязкому смоляному болоту.
«Как же она не хотела туда возвращаться».
Мысль звучала в голове настойчивым, однотонным рефреном. Не дом. Резиденция. Музей холодного благополучия. Там ждали не ужин и не вопросы о том, как день. Там ждала тишина. Та самая, давящая, живая тишина, состоящая из невысказанных упрёков, разочарований и полного безразличия.
А ещё, как чёрная вишенка на этом торте отчаяния, в рюкзаке тяготел проект. Очередной, сложный, многочасовой проект по обществознанию или литературе — неважно. Важно, что это означало долгие часы в её комнате за учебниками. Часы, которые можно было бы провести в тихом созерцании потолка, в перечитывании сообщений от Марка, в чём угодно, но только не в этой каторжной, одинокой зубрёжке. «Опять до ночи сидеть за уроками», — с горькой обречённостью подумала она.
Вот и знакомые чёрные ворота. Вот дом, возвышающийся тёмным монолитом, лишь в паре окон горел холодный, мерцающий свет — вероятно, свет в кабинете отца или в гостиной. Она стояла минуту, просто глядя на него, собираясь с духом, как ныряльщик перед прыжком в ледяную воду.
Потом, движимая инстинктом, она вынула ключи. Металл был ледяным. Она вставила ключ в массивную дверь, и звук поворачивающегося механизма показался ей невероятно громким в ночной тишине. Щелчок. Толчок.
Она вошла в прихожую. Воздух внутри был не просто прохладным. Он был стерильно-холодным. Пахло полиролью для мебели, дорогими цветами в вазе (которые меняли каждый день, но которые никогда не пахли по-настоящему, по-домашнему) и тишиной. Глухой, всепоглощающей тишиной, в которой даже собственное дыхание казалось нарушением порядка.
Она не стала звать, не сказала «я дома». Она быстро, почти крадучись, прошмыгнула по мраморному полу прихожей, минуя огромную, пустую гостиную, и бросилась на лестницу. Её шаги по ступеням были быстрыми и лёгкими, как у испуганного зверька, стремящегося к своей норе.
Дверь в её комнату. Ещё один щелчок. Ещё один вздох облегчения, когда она оказалась внутри и прислонилась спиной к дереву, заслоняясь от всего дома.
Только тут, в своём пространстве, она позволила себе выдохнуть. Долгий-долгий выдох, с которым, казалось, выходило всё напряжение дня: и разговор об убийстве, и влюблённый взгляд, оставшийся незамеченным, и тяжесть возвращения.
Она не стала включать верхний свет. Лишь маленький светильник у кровати отбрасывал мягкий, тёплый круг на пол. Этого было достаточно. Она скинула с плеч рюкзак. Он упал на пол с глухим, недовольным стуком. Потом она стянула куртку, бросила её на кресло. Сняла кофту —и швырнула её следом.
И потом, в одних только штанах и футболке, она просто… упала на кровать. Не легла, не устроилась. Упала. Плашмя. Лицом в прохладную, шёлковую ткань пододеяльника.
Мышцы спины, шеи, плеч — всё, что было сжато в тугой комок с момента ухода из кофейни, наконец-то расслабилось. Но расслабление это было болезненным, ломаным. Она лежала неподвижно, уткнувшись носом в ткань, и слушала тишину. Но это была уже другая тишина. Её тишина. В ней не было угрозы. Была только пустота. И усталость. Бездонная, всепоглощающая усталость не от физических действий, а от постоянного эмоционального напряжения. От необходимости быть настороже. От необходимости скрывать. От необходимости надевать маску.
Она лежала так, может, минут десять. Мысли бежали по кругу, как белки в колесе: зарезали… московские… отец Марка… проект… родители за стеной… холодный дом… незамеченный взгляд… Алина… её мама…
Потом она медленно перевернулась на спину и уставилась в потолок, в танец теней от бра. Её рука потянулась к телефону, лежащему на тумбочке. Экран был чёрным. Никаких новых сообщений. Ни от кого. Особенно от него.
Она закрыла глаза. Завтра снова школа. Снова уроки. Снова встреча с Марком, который будет делиться тем, что узнал от отца. Снова необходимость поддерживать разговор, кивать, улыбаться, скрывая то, что творится внутри. Снова возвращение в этот холодный, белый гроб.
Но прямо сейчас… прямо сейчас она просто лежала.