ДРУГИЕ МЫ | 18+

Есения.

Я люблю тебя.

Горжусь тобой, доченька.

Это не твоя вина.

Прости.

Вернись.

Всё хорошо.

Ты будешь сиять.

Я не хотел.

Пожалуйста.

Это твоя вина.

Пожалуйста.

Ты важна мне.

Она такая маленькая.

Всё будет хорошо.

Мы любим тебя.

Я буду скучать.

Мне очень жаль.

Пожалуйста.

Нам не хватило времени.

Ты справишься.

Он не виноват.

Мне не больно.

Я верю в тебя.

Теперь я понимаю.

Пожалуйста.

Пожалуйста.

Пойми.

Ты мой лучший друг.

Я виноват.

В последние годы сны Есении истончились и обескровились, превратившись во что-то призрачное, лишённое образов и ощущений, сведённое к тихой паузе в тусклых серых тонах, словно даже её подсознание устало до ломкости, отражая изнеможение души. Сон больше не уносил её в другие миры, не приносил ни отдыха, ни облегчения, лишь позволял ненадолго отключить сознание.

Но этой ночью что-то изменилось. Её сознание дрейфует, постепенно лишаясь опоры и наполняясь холодом.

Сначала приходят голоса, просачиваясь сквозь тишину, словно полузабытая мелодия, не в виде слов, а в виде ощущений, знакомой боли, расцветающей где-то под рёбрами. Она не могла их чётко разглядеть. Их лица расплывались, как разводы на запотевшем стекле, но она знала, что это они, чувствовала их всем нутром. Мёртвые. Те, кого она любила. Они здесь, не телом и не обликом, а сущностью.

Мир вокруг медленно и намеренно перестроился в лабиринт зеркал, раскинувшийся во все стороны. Стеклянные коридоры множили отражения до бесконечности, пока ориентация не потеряла всякий смысл. Она ступала сквозь них босиком, ощущая себя загнанной в ловушку, раз за разом натыкаясь на невидимые преграды. Зеркальные стены дрожали, подсовывая искажённые версии её самой, мерцающие, словно дразнящие. Каждый новый поворот манил выходом, но всякий раз путь жестоко изгибался и возвращал её в то же удушающее место, с которого всё началось.

И вдруг вспышка. Очертание, едва отличимое от тени, медленно складывающееся из стекла и мрака. Возник силуэт, высокий и безошибочно мужской, знакомый так же глубоко, как и биение собственного сердца. Ливай. Она бросилась вперёд. Босые ступни отбивали по полу гулкий ритм, и этот звук эхом преследовал её, пока дыхание не зацепилось за острый край надежды, которой она не собиралась поддаваться. Она почти настигла его, протянула руку, и в тот самый миг, когда поверила, что у неё получилось, он скользнул в узкий боковой проход и исчез, растворившись в отражениях, словно никогда и не существовал.

Коридор вновь сдвинулся, стекло будто дышало, смещаясь и перекраивая пространство. Впереди начала формироваться новая фигура. Теперь это женщина. Мама. Есения судорожно выдохнула и бросилась вперёд, ещё отчаяннее, но снова, в тот самый миг, когда её пальцы коснулись воздуха там, где должно было быть плечо, образ распался и рассеялся в темноте.

Словно ловишь тени, всегда оставаясь на шаг позади. Погоня без конца и без надежды.

И тут... звук.

Сначала тихий, едва различимый сквозь тишину сна. И всё же отчётливо слышимый. Пронзительный, хрупкий и надрывной плач младенца. Есения тут же замерла, затаив дыхание, словно дышать было чем-то запретным.

Ещё один плач. Протяжнее и ближе. Он разрезал зеркальный зал, как игла шёлк, и внезапно всё вокруг неё начало рябить. Стеклянные стены завибрировали, тени метнулись назад, будто засасываемые в мощную воронку. Её взгляд поплыл, а лабиринт накренился, будто театральная декорация, сорвавшаяся со своих креплений.

Она повернулась на звук, её сердце вмиг заколотилось с другой силой. Первобытной. Защитной.

Малышка Сара... Где же она?

Она закружилась на месте, абсолютно дезориентированная. Лабиринт вокруг неё искажался с яростью, трещины расползались по стеклу, словно вены под кожей. Ливай исчез. Исчезла и мама. Остался только крик, пугающе реальный, нарастающий и заполняющий каждый угол сна, пока он не начал давить на неё изнутри.

И в тот миг, когда вопль достиг апогея и стал почти невыносимым...

Ещё не время.

Проснись.

Её глаза резко распахнулись. Кожа была влажной и липкой. Сердце в груди споткнулось, будто утратило свой ритм и судорожно пыталось обрести его снова. Сон всё ещё цеплялся за неё, оставляя после себя тошнотворный, ноющий осадок, как рану, разорванную в самом уязвимом месте внутри её души.

— Амая...

Есения откинула одеяло и позвала снова, на этот раз громче, но слово растворилось в тишине, не получив ответа. Она прошла по коридору и заглянула в комнату сестры, где утренний свет падал на кровать, превращая хаотично парящие пылинки в медленное золото. Комната была пуста. В ванной её встретила лишь холодная плитка. Кухня ответила только низким, равнодушным гулом холодильника, а задний двор подарил сырой воздух и запах мокрой земли, но ни единого признака жизни.

— Амая?

Дом был слишком тихим. После всего, что они сказали друг другу накануне вечером, эта пустота давила сильнее, чем любой шум.

— Чёрт.

Она едва не запуталась в собственных ногах, спеша к телефону. Один звонок. Второй. Голосовая почта. Опять. И снова. Амая не ответила ни на первый, ни даже на десятый звонок.

— Чёрт, Амая. Ответь, прошу, — взмолилась она, оставляя голосовое сообщение после очередного звукового сигнала. — Прошу тебя, Амая. Хотя бы напиши, что с тобой всё в порядке. Пожалуйста, Амая.

Колени подогнулись, и она осела на край матраса, уставившись в потолок, будто тот мог подать знак. Пальцы нащупали ободранную кожу вокруг ногтей, и она машинально начала ковырять. Старая, нервная привычка, за которую её всегда ругали и мама, и сестра.

— Ох, Боже... — прошептала она, понимая, что не знает, что делать.

Короткий «бип» эхом рассёк ужасающую тишину комнаты.

Амая {05:43}
Я на кладбище.

Этого короткого сообщения было более чем достаточно. Есения уже была на ногах ещё до того, как мысль успела сформироваться. И ей было всё равно, что волосы растрёпаны, а рубашка надета наизнанку. Ключи, телефон, дверь, прохладный воздух в лицо. Всё, что имело значение, — это сообщение. Только направление, которое оно ей давало.

Небо было цвета свинца, и город только начинал просыпаться. Она даже не помнила, как доехала. Помнила только шипящий звук шин, рассекающих мокрый асфальт, и громкую боль, нарастающую в груди с каждым преодолённым кварталом. Пальцы сжимали руль до побелевших костяшек.

Она припарковалась криво и даже не потрудилась поставить машину на сигнализацию. Кладбище встретило её тишиной раннего утра. Она шлёпала по лужам, увиливая от дождевых червей, роившихся там. Булыжные дорожки, которые плелись вокруг церковного двора, были скользкими, а воздух был пропитан запахом кладбища, мха, влажных камней и чего-то древнего, скрытого глубже.

У самого дальнего края под покосившейся ветвью ивы сидела одинокая фигура с низко натянутым капюшоном. Амая приподняла голову, когда Есения приблизилась, однако выражение её лица не изменилось. Глаза покрасневшие, но сухие и истощённые, будто она выплакалась до пустоты ещё много часов назад. Она выглядела... неподвижной. Такой, каким бывает горе, когда оно не кричит и не истерит, а только опустошает.

Старшая Крейвен повернулась обратно к могилам и без слов похлопала по месту рядом с собой. И Есения мгновенно приняла приглашение, опустилась на холодную мокрую траву, тоже ничего не сказав.

Перед ними бок о бок возвышались два надгробия. Одно принадлежало крошечному человечку, которому не было дано времени оставить след в этом мире. Другое хранило имя человека, посвятившего свою жизнь спасению заблудших душ, вытаскивая их из собственных могил.

Сёстры молчали. То ли недолго, то ли целую вечность. Время для них не имело значения, когда они были вместе. Им было совершенно безразлично, сколько раз секундная стрелка обрисовывала круг по циферблату. Важно лишь тепло плеча к плечу, ровный ритм дыхания рядом, и то, как мир продолжал свой бег, а они оставались на месте.

Со временем Амая опустила голову на плечо Есении, и вместе с этим движением из её глубины вырвался долгий, пустотелый выдох, звучавший как капитуляция.

— Спасибо, что присматривала за ними, — прозвучал тихий, хриплый голос, исцарапанный холодом.

— Не нужно благодарить меня за это, — так же вполголоса ответила Есения. 

Было холодно, но присутствие Есении окутывало Амаю, как старый любимый плед, даря ей ощущение безопасности. Она прикрыла глаза лишь на миг, позволяя этому теплу глубоко проникнуть в кости. Было что-то в том, как устойчиво и непоколебимо держалась Есения, и это заставило старшую Крейвен верить, что мир не мог закончиться, пока рядом была её сильная маленькая сестра.

— Что ж... э-э... ты... здесь... — младшая Крейвен замялась не потому, что не знала, о чём спросить, а потому, что понимала, насколько осторожно нужно это сделать. — Что чувствуешь по этому поводу?

Амая приподняла бровь, скорее машинально, чем с вызовом:

— Опять пытаешься сыграть со мной в психотерапевта?

— Нет, — выдохнула Есения. — Я спрашиваю, как твоя младшая сестра. Как ты себя чувствуешь?

На короткое мгновение Амая взвесила лёгкий и привычный путь к бегству. Он жил в ней, как мышечная память, как хорошо отработанный инстинкт отвернуться и захлопнуть дверь прежде, чем что-либо успеет проникнуть внутрь. Несколько месяцев назад, а может, даже недель, она бы просто заперлась, проглотила ответ и позволила ему тихо разлагаться внутри себя. Но сегодня что-то нарушило привычную защиту. Возможно, дело было в тишине этого места, а возможно, в спокойном взгляде надгробий или в том, как Есения задала вопрос без навязывания и нажима. Что-то из этого оказалось достаточным, чтобы засов чуть ослаб и поддался.

— Чувствую себя виноватой, — наконец призналась она.

— Виноватой? — взгляд Есении метнулся в её сторону, выискивая в профиле сестры какую-нибудь трещинку, какой-нибудь знак, подсказку.

— Да. За то, что меня здесь не было. За то, что я так долго держалась вдали.

Затем она потянулась к Есении, ведомая одним лишь инстинктом, нашла тёплую впадину у шеи сестры и прижалась к ней, перенося на неё свой вес, словно боясь отпустить и утонуть. Выдохнула неровно, носом задевая ключицу. Младшая Крейвен знала этот жест наизусть. Понимала, что Амая рушится под маской и в этот раз не притворяется иначе. Она ощущала её стыд, даже не глядя.

— Всё хорошо, — прошептала Есения, обнимая её без колебаний. — Ты просто... не была готова. Сложно сидеть тут, смотреть на эти холодные куски камней, представляя, какой могла бы быть жизнь. Поверь, я знаю, как легко провалиться в эту кроличью нору.

Внезапно Амая отпрянула, уткнулась лицом в ладони и замотала головой, словно могла изгнать мысли одной лишь силой воли. Её плечи застыли, каждую мышцу сковывало напряжение, будто она готовилась сразиться с тем, что вот-вот прорвётся наружу. Есения наблюдала за ней, испытывая почти физическую боль от тихого желания, чтобы сестра поняла, что говорить о боли и внутренних трудностях не является проявлением слабости и нередко становится первым шагом к тому, чтобы принять их и научиться с ними справляться.

Есения решительно протянула руки и снова прижала сестру к себе. Сопротивления не последовало. Амая растаяла в её объятиях, как ребёнок, свернувшись калачиком, вновь прижавшись лицом в ту же ямку у шеи. Её пальцы вцепились в воротник пальто с такой силой, что начали ныть, однако она не разжала их. Не могла. Отпустить прямо сейчас было бы намного больнее.

— Не сдерживай себя, — прошептала Есения. — Я знаю, тебе больно. Пожалуйста, не запирай всё внутри. Выпусти. Нельзя продолжать замыкать эту боль, она тебя погубит.

— Я-я н-не могу... — Слова ощущались, как осколки стекла в горле. — Я не х-хочу чувствовать это всё. Я не знаю, к-как пережить все эт-и э-эм-моции...

— Можешь, — сказала Есения мягко, но твёрдо, тем самым тоном, которым всегда говорила, когда Амая была напугана. — Ты ведь уже пережила их и переживаешь их прямо сейчас. — Она прижалась щекой к волосам Амаи, удерживая их обеих в этом мгновении. — И у тебя есть я. Тебе не нужно переживать это в одиночку. Я помогу тебе нести эту ношу. Мы пойдём по одному шагу за раз, хорошо? Только... не отталкивай меня. Не запирай всё внутри. Можешь попробовать? Не ради меня, конечно, а ради себя.

Ответа не последовало. По крайней мере, не в словах. Он был в том, как Амая крепче и отчаяннее сжала её, словно боялась, что, отпустив, рухнет в бездонную пустоту. Рыдания теперь вырывались сами собой, сотрясая её тело судорожными, дрожащими волнами. Каждая волна била по Есении, как плеть по голой коже. Эта боль была странной, ведь приходилось смотреть, как ломается тот, кого любишь, понимая, что ему необходимо сломаться, но всё же желая удержать его целым. Боль была не её... но, Боже, как же ей было больно.

Через долгий миг Амая немного отстранилась. Её лицо покраснело, щёки были в пятнах, и глаза мутными от слёз, но за этой мутью плясал слабый огонёк, как спичка, зажжённая в темноте, горящая слабо, но ещё не погасшая.

— Как... — прохрипела она, с трудом выдавив кривую улыбку сквозь разваливающееся выражение лица. — Как ты умудряешься заставить меня почувствовать себя лучше, даже когда доводишь до слёз? — В её голосе прозвучала слабая, но ощутимая нотка юмора, что было явной попыткой снять напряжение, повисшее в воздухе между ними.

— Сестринская магия, — улыбнулась Есения, трепетно проводя подушечкой большого пальца по заплаканной щеке сестры.

На губах Амаи возникла маленькая, кривая усмешка.

— Есения?

— Мм?

— Ты самая лучшая сестра во всём мире.

Есения тут же замотала головой.

— Быть такого не может. Потому что у меня самая лучшая сестра в мире. Это звание всегда будет принадлежать только тебе.

И в тот самый момент утро перестало казаться таким ледяным, а могилы вокруг словно утратили часть своей гнетущей тяжести, будто сама земля согласилась даровать им эту крошечную передышку. Сидя рядом, касаясь плечами и дыша одним воздухом, мир ощущался, если не милосерднее, то по крайней мере чуть более терпимым.

— Не спорь, малявка, — закатила глаза Амая, теперь уже сама утирая собственные слёзы. — Ты лучшая. И... знаешь... ты была бы самой лучшей тётей во всём мире.

Есения тихо выдохнула, с лёгкой, грустной усмешкой вновь смотря на одно из надгробий.

— Почему ты так думаешь?

— Ну, все дети любят мультики, верно? А учитывая твою одержимость Диснеем, думаю, вы бы с ней сколотили пугающе мощный союз благодаря этому. К тому же, наконец-то хоть кто-то был бы на твоей стороне в вечных спорах о том, что смотреть на вечере кино. Ох! И вкусняшки. Ну это очевидно.

— Да! — воскликнула Есения, и в её голосе снова вспыхнул свет. На миг всё стало как раньше, когда они могли перескакивать от печали к шуткам без предупреждения, когда в их мире ещё хватало места и для того, и для другого. — Вечер кино не может пройти без вкусняшек!

— Э-э, — пожала плечами Амая. — Вообще-то может. Если под рукой есть ящик пива. Но поскольку она не смогла бы примкнуть ко мне в этом занятии довольно долгое время, она бы точно была в твоей команде вкусняшек. Без сомнений.

— У тебя довольно веские доводы.

— Мама бы тоже баловала её вкусняшками, — тихо добавила Амая. — Как думаешь... они вместе? Где бы они ни были?

Есения промолчала, позволяя взгляду задержаться на двух надгробиях, стоявших рядом и навечно вписанных в это место. 

— Я не знаю, — сказала она наконец. — Может... они вернулись сюда. Как-то переродились.

— Реинкарнация? — Амая слегка склонила голову. — Думаешь, души возвращаются?

Есения понурила голову:

— Я не знаю.

— И это самое паршивое, не правда ли? Никто не знает, что происходит после того, как мы... ну, уходим.

— Когда-нибудь узнаем, — младшая Крейвен пожала плечами. — Только рассказать друг другу не сможем... — Она поморщилась от собственной мысли. — Но, как бы то ни было... я надеюсь, что у них всё хорошо. Что им не больно. Больно лишь нам.

Амая тяжело выдохнула.

— Послушай... — начала она, но замялась. Она на мгновение отвела взгляд, собираясь с мыслями, прежде чем попытаться снова. — Послушай, я... я чувствую себя такой идиоткой, если честно.

Есения повернулась к ней целиком, мгновенно насторожившись.

— Я позволила своим эмоциям взять верх, — продолжила Амая, её голос дрогнул, но она заставила себя говорить дальше. — Вчера... я не имела в виду то, что говорила. Я даже не подумала, как ты могла себя чувствовать в этот момент. Господи, я чувствую себя ужасно глупо. — Плечи её поникли, словно из неё вытекли последние силы. — Но, пожалуйста, поверь! Твои чувства для меня важны. Правда важны. И мне... мне очень жаль. Прости меня.

— Нет, нет, не нужно просить прощения, — сразу же ответила младшая Крейвен. — Я понимаю, почему ты так себя чувствовала. Если бы мы поменялись местами, я бы, наверное, чувствовала то же самое. Я лишь... очень надеюсь, что с этого момента ты перестанешь меня отталкивать. Потому что это... это причиняет такую боль, о которой ты даже не догадываешься.

Амая опустила взгляд, и по её лицу прокатилась волна стыда.

— Прости меня, — шепнула она. — Пожалуйста.

— Да куда ж я денусь? — Есения обняла её, целуя в макушку.

— Спасибо... — Старшая Крейвен крепко вцепилась в неё. — Спасибо, что продолжаешь бороться. За нас двоих.

— И всегда буду, — прошептала Есения в ответ. Она задержалась в объятии ещё на мгновение, позволяя словам осесть, а затем осторожно выдохнула. — Слушай, э-э... я хотела бы сходить к Ливаю, если ты не против?

Амая посмотрела на неё опухшими, полными печали глазами и подарила ей самую тёплую и понимающую улыбку.

— Можно пойти с тобой?

— Я бы очень этого хотела.

Каждая из них склонилась, чтобы осторожно коснуться губами ледяного камня надгробий, затем они развернулись и двинулись по кладбищу, держась близко друг к другу. Их плечи время от времени мягко соприкасались, позволяя ощущать рядом ровное, надёжное тепло.

— Поверить не могу, что прошло уже два года, — пробормотала старшая Крейвен, когда они подошли к последней могиле.

— А кажется, что больше.

Есения вспоминала. Она просто позволила воспоминаниям прийти.

Они поднялись, как призраки из холодной земли, обвили её рёбра и потянули назад во времени. Первым всплыло его лицо. Вечно нахмуренное, вечно подозрительное, вечно скептичное по отношению ко всему миру, но таявшее лишь рядом с ней одной. Это нелепое, всегда растрёпанное птичье гнездо из волос, за которое она бесконечно дразнила его, хотя втайне обожала. Грозилась отрезать их во сне. Он однажды осмелился бросить ей вызов. Она так и не сделала этого.

Она всё ещё могла видеть ту редкую улыбку, которую он приберегал только для неё, кривую и неуверенную, но каким-то образом полную света. Его руки, грубые и мозолистые от многих лет работы в лаборатории, становились странно благоговейными, когда касались её. Она помнила, как он впервые осмелился взять её за руку. Это было неуклюже, слишком много пота и слишком мало смелости, но она могла бы поклясться, что почувствовала статический разряд, проскочивший между их пальцами. Они оба вздрогнули. Он тихо хмыкнул, сдерживая смех. Она запомнила это навсегда.

Она помнила, как он вечно перекармливал её, подталкивал тарелки через стол, настаивая: «Просто попробуй вот это, а потом это... ох, и обязательно это». Он был убеждён, что счастье прячется где-то внутри еды. Его глаза загорались, когда ей что-то нравилось, будто вкусно накормить её было его призванием, будто одного её удовольствия хватало, чтобы мир снова казался хорошим.

Она помнила, как он, наконец, после многих лет, раскрыл своё тщательно охраняемое сердце и рассказал ей о своей семье: о родителях, которых уже давно нет, и о старшем брате, который постепенно скатился во что-то неузнаваемое. Он не смотрел на неё, когда говорил. Его взгляд был намертво прикован к собственным рукам, словно, пряча глаза, он пытался скрыть от неё, насколько ему больно. Она ничего тогда не сказала. Просто крепко обняла его.

И она помнила тихую, безмолвную радость от того, что они просто были, ничего не делая, будучи никем, просто два человека, живущие в одном пространстве, дышащие одним воздухом.

Но хорошие воспоминания никогда не приходят в одиночку. Другие тоже ворвались внутрь. Самые последние.

Тот звонок. Его слабый и напряжённый голос. Звук ключей, выскользнувших из её пальцев, когда она рванула к двери. То, как её живот сжался в ледяной ком, пока она неслась сквозь красные сигналы светофоров.

А потом... лаборатория. Пол. Кровь. Так много крови, что невозможно было поверить, что человек сможет выжить. Пуля, прошедшая насквозь. Паническое, рваное дыхание. Его дрожащая рука, тянущаяся к её. Его слёзы. Её слёзы. Отчаяние. Надежда.

Скорость, с которой она гнала машину в больницу. Её голос, дрожащий от ужаса, когда она кричала ему не засыпать, не закрывать глаза, остаться с ней ещё хоть немного. То, как он смотрел на неё тогда. Боль в его голосе, когда он прошептал «я люблю тебя» в первый и последний раз. Агония, когда его тело обмякло в сиденье, и веки закрылись. Тошнотворное осознание, что она не успела. Что она подвела его.

Прошло два года, а чувствуется, будто это было вчера и одновременно, как будто уже прошла целая жизнь.

Амая бесшумно подошла сзади и обняла сестру, словно накрыв тёплым одеялом. Осторожно опустила подбородок на её плечо, возвращая в реальность.

— Он не заслуживал умирать, — прошептала младшая Крейвен. — Не такой смертью. Не так рано. — Её горло сжалось. — Ему было всего тридцать два. Он должен быть здесь. Дышать. Процветать. Наслаждаться жизнью. Как, чёрт возьми, у такого, как он, может не быть счастливого конца?

Амая лишь сильнее сжала её.

— Может, он получил счастливый конец в другой жизни? — предположила она тихо. — Если, конечно, души действительно возвращаются. Или... может, он обрёл свой счастливый конец в другой вселенной, хм?

— В мультивселенной? — слабо фыркнула Есения.

— А что? — легонько улыбнулась Амая. — Он ведь в неё верил.

— Да, верил, — прошептала Есения. — Если бы у него было больше времени, он бы, наверное, нашёл способ доказать её существование.

— Да, я тоже так думаю.

Грудь младшей Крейвен сдавило, как будто сердце стало слишком большим, чтобы вместиться в неё. Она повернулась к сестре, словно ища ответ в её лице.

— Почему мир должен быть таким несправедливым?

— Я задаю себе тот же чёртов вопрос каждый день, — устало пожала плечами Амая. — А знаешь, о чём ещё я себя спрашиваю? — Потом она замялась, тщательно подбирая слова. — Что, если... что, если это наша судьба?

— В каком смысле?

— Что, если нам суждено терять всех, кого мы любим? Что, если... звёздами предначертано, что мы проживём эту жизнь только вдвоём? В конце концов, мы ведь легендарный дуэт Крейвен.

— Ох... — Есения моргнула, эта мысль застала её врасплох. — Я очень надеюсь, что ты ошибаешься, — честно ответила она, а затем взяла Амаю за руку и крепко сжала. — Но даже если нет... я рада, что мне суждено провести эту жизнь именно с тобой.

— Я тоже.

На этот раз старшая Крейвен притянула сестру к себе, заключив её в объятия, словно она нечто драгоценное. Они стояли долго. Две фигуры, сплетённые в тихой скорби слишком многих прощаний.

И тогда, шёпотом, тише шелеста деревьев, Есения произнесла ей на ухо:

— Но имей в виду... ты была бы самой лучшей мамой из всех существующих вселенных.

Амая лишь усилила свои объятия, позволяя слезам течь свободно.

— Я не знаю, что бы я делала без тебя.

— Забавно, — усмехнулась младшая Крейвен. — Я как раз собиралась сказать то же самое. Если бы не ты... я бы, вероятно, уже была мертва.

Амая тут же отстранилась, хмурясь:

— Не говори так. Ты этого не знаешь.

— Знаю, — ответила Есения, глядя ей прямо в глаза. — Я ведь никто без тебя.

— Не говори так, — вновь прошептала Амая, теперь уже умоляюще.

— Но это правда. Если нет тебя... нет и меня.