Часть 4
Не нарушая своего покоя и удивления, Прушевский оставил
канцелярию земляных работ. В природе отходил в вечер
опустошенный летний день; все постепенно кончалось вблизи и
вдали: прятались птицы, ложились люди, смирно курился дым из
отдаленных полевых жилищ, где безвестный усталый человек сидел
у котелка, ожидая ужина, решив терпеть свою жизнь до конца. На
котловане было пусто, землекопы перешли трудиться на овраг, и
там сейчас происходило их движение. Прушевскому захотелось
вдруг побыть в далеком центральном городе, где люди долго не
спят, думают и спорят, где по вечерам открыты гастрономические
магазины и оттуда пахнет вином и кондитерскими изделиями, где
можно встретить незнакомую женщину и пробеседовать с ней всю
ночь, испытывая таинственное счастье дружбы, когда хочется жить
вечно в этой тревоге; утром же, простившись под потушенным
газовым фонарем, разойтись в пустоте рассвета без обещания
встречи.
Прушевский сел на лавочку у канцелярии. Так же он сидел
когда-то у дома отца. Летние вечера не изменились с тех пор,--
и он любил тогда следить за прохожими мимо; иные ему нравились,
и он жалел, что не все люди знакомы между собой. Одно же
чувство было живо и печально в нем до сих пор: когда-то, в
такой же вечер, мимо дома его детства прошла девушка, и он не
мог вспомнить ни ее лица, ни года того события, но с тех пор
всматривался во все женские лица и ни в одном из них не узнавал
той, которая, исчезнув, все же была его единственной подругой и
так близко прошла не остановившись.
Во время революции по всей России день и ночь брехали
собаки, но теперь они умолкли: настал труд, и трудящиеся спали
в тишине. Милиция охраняла снаружи безмолвие рабочих жилищ,
чтобы сон был глубок и питателен для утреннего труда. Не спали
только ночные смены строителей да тот безногий инвалид,
которого встретил Вощев при своем пришествии в этот город.
Сегодня он ехал на низкой тележке к товарищу Пашкину, дабы
получить от него свою долю жизни, за которой он приезжал раз в
неделю.
Пашкин жил в основательном доме из кирпича, чтоб невозможно
было сгореть, и открытые окна его жилища выходили в культурный
сад, где даже ночью светились цветы. Урод проехал мимо окна
кухни, которая шумела, как котельная, производя ужин, и
остановился против кабинета Пашкина. Хозяин сидел неподвижно за
столом, глубоко вдумавшись во что-то невидимое для инвалида. На
его столе находились различные жидкости и баночки для
укрепления здоровья и развития активности -- Пашкин много
приобрел себе классового сознания, он состоял в авангарде;
накопил уже достаточно достижений и потому научно хранил свое
тело -- не только для личной радости существования, но и для
ближних рабочих масс. Инвалид обождал время, пока Пашкин,
поднявшись от занятия мыслью, проделал всеми членами беглую
гимнастику и, доведя себя до свежести, снова сел. Урод хотел
произнести свое слово в окно, но Пашкин взял пузырек и после
трех медленных вздохов выпил оттуда каплю.
-- Долго я тебя буду дожидаться?-- спросил инвалид, не
сознававший ни цены жизни, ни здоровья.-- Опять хочешь от меня
кой-чего заработать?
Пашкин нечаянно заволновался, но напряжением ума успокоился
-- он никогда не желал тратить нервность своего тела.
-- Ты что, товарищ Жачев: чем не обеспечен, чего
возбуждаешься?
Жачев ответил ему прямо по факту:
-- Ты что ж, буржуй, иль забыл, за что я тебя терплю?
Тяжесть хочешь получить в слепую кишку? Имей в виду -- любой
кодекс для меня слаб!
Здесь инвалид вырвал из земли ряд роз, бывших под рукой, и,
не пользуясь, бросил их прочь.
-- Товарищ Жачев,-- ответил Пашкин,-- я тебя вовсе не
понимаю, ведь тебе идет пенсия по первой категории, как же так?
Я уж и так чем мог всегда тебе шел навстречу.
-- Врешь ты, классовый излишек, это я тебе навстречу
попадался, а не ты шел!
В кабинет Пашкина вошла его супруга с красными губами,
жующими мясо.
-- Левочка, ты опять волнуешься?-- сказала она.-- Я ему
сейчас сверток вынесу; это прямо стало невыносимым, с этими
людьми какие угодно нервы испортишь!
Она ушла обратно, волнуясь всем невозможным телом.
-- Ишь, как жену, стервец, расхарчевал!-- произносил из
сада Жачев.-- На холостом ходу всеми клапанами работает,
значит, ты можешь заведовать такой с...!
Пашкин был слишком опытен в руководстве отсталыми, чтобы
раздражаться.
-- Ты бы и сам, товарищ Жачев, вполне мог содержать для
себя подругу: в пенсии учитываются все минимальные потребности.
-- Ого, гадина тактичная какая!-- определил Жачев из
мрака.-- Моей пенсии и на пшено не хватает -- на просо только.
А я хочу жиру и что-нибудь молочного. Скажи своей мерзавке,
чтоб она мне в бутылку сливок погуще налила!
Жена Пашкина вошла в комнату мужа со свертком.
-- Оля, он еще сливок требует,-- обратился Пашкин.
-- Ну вот еще! Может, ему крепдешину еще купить на штаны?
Ты ведь выдумаешь!
-- Она хочет, чтоб я ей юбку на улице разрезал,-- сказал с
клумбы Жачев.-- Иль окно спальной прошиб до самого пудренного
столика, где она свою рожу уснащивает,-- она от меня хочет
заработать!..
Жена Пашкина помнила, как Жачев послав в ОблКК заявление на
ее мужа и целый месяц шло расследование,-- даже к имени
придирались: почему и Лев и Ильич? Уж что-нибудь одно! Поэтому
она немедленно вынесла инвалиду бутылку кооперативных сливок, и
Жачев, получив через окно сверток и бутылку, отбыл из
усадебного сада.
-- И качество продуктов я дома проверю,-- сообщил он,
остановив свой экипаж у калитки.-- Если опять порченый кусок
говядины или просто объедок попадется -- надейтесь на кирпич в
живот: по человечеству я лучше вас -- мне нужна достойная пища.
Оставшись с супругой, Пашкин до самой полуночи не мог
превозмочь в себе тревоги от урода. Жена Пашкина умела думать
от скуки, и она выдумала во время семейного молчания вот что:
-- Знаешь что, Левочка?.. Ты бы организовал как-нибудь
этого Жачева, а потом взял и продвинул его на должность --
пусть бы хоть увечными он руководил! Ведь каждому человеку
нужно иметь хоть маленькое господствующее значение, тогда он
спокоен и приличен... Какой ты все-таки, Левочка, доверчивый и
нелепый!
Пашкин, услышав жену, почувствовал любовь и спокойствие, к
нему снова возвращалась основная жизнь.
-- Ольгуша, лягушечка, ведь ты гигантски чуешь массы! Дай я
к тебе за это приорганизуюсь!
Он приложил свою голову к телу жены и затих в наслаждении
счастьем и теплотой. Ночь продолжалась в саду, вдалеке скрипела
тележка Жачева -- по этому скрипящему признаку все мелкие
жители города хорошо знали, что сливочного масла нет, ибо Жачев
всегда смазывал свою повозку именно сливочным маслом,
получаемым в свертках от достаточных лиц; он нарочно стравлял
продукт, чтобы лишняя сила не прибавлялась в буржуазное тело, а
сам не желал питаться этим зажиточным веществом. В последние
два дня Жачев почему-то почувствовал желание увидеть Никиту
Чиклина и направил движение своей тележки на земляной котлован.
-- Никит!-- позвал он у ночлежного барака. После звука еще
более стала заметна ночь, тишина и общая грусть слабой жизни во
тьме. Из барака не раздалось ответа Жачеву, лишь слышалось
жалкое дыхание.
-- Без сна рабочий человек давно бы кончился,-- подумал
Жачев и без шума поехал дальше. Но из оврага вышли двое людей с
фонарями, так что Жачев стал им виден.
-- Ты кто такой низкий?-- спросил голос Сафронова.
-- Это я,-- сказал Жачев,-- потому что меня капитал пополам
сократил. А нет ли между вами двумя одного Никиты?
-- Это не животное, а прямо человек!-- отозвался тот же
Сафронов.-- Скажи ему, Чиклин, мнение про себя.
Чиклин осветил фонарем лицо и все краткое тело Жачева, а
затем в смущении отвел фонарь в темную сторону.
-- Ты что, Жачев?-- тихо произнес Чиклин.-- Кашу приехал
есть? Пойдем, у нас она осталась, а то к завтрему прокиснет,
все равно мы ее вышныриваем.
Чиклин боялся, чтобы Жачев не обижался на помощь и ел кашу
с тем сознанием, что она уже ничья и ее все равно вышвырнут.
Жачев и прежде, когда Чиклин работал на прочистке реки от
карчи, посещал его, дабы кормиться от рабочего класса; но среди
лета он переменил курс и стал питаться от максимального класса,
чем рассчитывал принести пользу всему неимущему движению в
дальнейшее счастье.
-- Я по тебе соскучился,-- сообщил Жачев,-- меня нахождение
сволочи мучает, и я хочу спросить у тебя, когда вы состроите
свою чушь, чтоб город сжечь!
-- Вот сделай злак из такого лопуха!-- сказал Сафронов про
урода.-- Мы все свое тело выдавливаем для общего здания, а он
дает лозунг, что наше состояние -- чушь, и нигде нету момента
чувства ума!
Сафронов знал, что социализм -- это дело научное, и
произносил слова так же логично и научно, давая им для
прочности два смысла -- основной и запасной, как всякому
материалу. Все трое уже достигли барака и вошли в него. Вощев
достал из угла чугун каши, закутанный для сохранения тепла в
ватный пиджак, и дал пришедшим есть. Чиклин и Сафронов сильно
остыли и были в глине и сырости; они ходили в котлован
раскапывать водяной подземный исток, чтобы перехватить его
вмертвую глиняным замком.
Жачев не развернул своего свертка, а съел общую кашу,
пользуясь ею и для сытости и для подтверждения своего равенства
с двумя евшими людьми. После пищи Чиклин и Сафронов вышли
наружу -- вздохнуть перед сном и поглядеть вокруг. И так они
стояли там свое время. Звездная темная ночь не соответствовала
овражной, трудной земле и сбивающемуся дыханию спящих
землекопов. Если глядеть лишь по низу, в сухую мелочь почвы и в
травы, живущие в гуще и бедности, то в жизни не было надежды;
общая всемирная невзрачность, а также людская некультурная
унылость озадачивали Сафронова и расшатывали в нем
идеологическую установку. Он даже начинал сомневаться в счастье
будущего, которое представлял в виде синего лета, освещенного
неподвижным солнцем,-- слишком смутно и тщетно было днем и
ночью вокруг.
-- Чиклин, что же ты так молча живешь? Ты бы сказал или
сделал мне что-нибудь для радости!
-- Что ж мне, обнимать тебя, что ли,-- ответил Чиклин.--
Вот выроем котлован, и ладно... Ты вот тех, кого нам биржа
прислала, уговори, а то они свое тело на работе жалеют, будто
они в нем имеют что!
-- Могу,-- ответил Сафронов,-- смело могу! Я этих пастухов
и писцов враз в рабочий класс обращу, они у меня так копать
начнут, что у них весь смертный элемент выйдет на лицо... Но
отчего, Никит, поле так скучно лежит? Неужели внутри всего
света тоска, а только в нас одних пятилетний план?
Чиклин имел маленькую каменистую голову, густо обросшую
волосами, потому что всю жизнь либо бил балдой, либо рыл
лопатой, а думать не успевал и не объяснил Сафронову его
сомнения.
Они вздохнули среди наставшей тишины и пошли спать. Жачев
уже согнулся на своей тележке, уснув как мог, а Вощев лежал
навзничь и глядел глазами с терпением любопытства:
-- Говорили, что все на свете знаете,-- сказал Вощев,-- а
сами только землю роете и спите! Лучше я от вас уйду -- буду
ходить по колхозам побираться: все равно мне без истины стыдно
жить.
Сафронов сделал на своем лице определенное выражение
превосходства, прошелся мимо ног спящих легкой, руководящей
походкой.
-- Э-э, скажите, пожалуйста, товарищ, в каком виде вам
желательно получить этот продукт -- в круглом или жидком?
-- Не трожь его,-- определил Чиклин,-- мы все живем на
пустом свете, разве у тебя спокойно на душе?
Сафронов, любивший красоту жизни и вежливость ума, стоял с
почтением к участи Вощева, хотя в то же время глубоко
волновался: не есть ли истина лишь классовый враг? Ведь он
теперь даже в форме сна и воображенья может предстать!
-- Ты, товарищ Чиклин, пока воздержись от своей
декларации,-- с полной значительностью обратился Сафронов.--
Вопрос встал принципиально, и надо его класть обратно по всей
теории чувств и массового психоза...
-- Довольно тебе, Сафронов, как говорится, зарплату мне
снижать,-- сказал пробужденный Козлов.-- Перестань брать слово,
когда мне спится, а то на тебя заявление подам! Не беспокойся
-- сон ведь тоже как зарплата считается, там тебе укажут..
Сафронов произнес во рту какой-то нравоучительный звук и
сказал своим вящим голосом:
-- Извольте, гражданин Козлов, спать нормально -- что это
за класс нервной интеллигенции здесь присутствует, если звук
сразу в бюрократизм растет?.. А если ты, Козлов, умственную
начинку имеешь и в авангарде лежишь, то привстань на локоть и
сообщи: почему это товарищу Вощеву буржуазия не оставила
ведомости всемирного мертвого инвентаря и он живет в убытке и в
такой смехотворности?..
Но Козлов уже спал и чувствовал лишь глубину своего тела.
Вощев же лег вниз лицом и стал жаловаться шепотом самому себе
на таинственную жизнь, в которой он безжалостно родился.
Все последние бодрствующие легли и успокоились; ночь
замерла рассветом -- и только одно маленькое животное кричало
где-то на светлеющем теплом горизонте, тоскуя или радуясь.
Чиклин сидел среди спящих и молча переживал свою жизнь; он
любил иногда сидеть в тишине и наблюдать все, что было видно.
Думать он мог с трудом и сильно тужил об этом -- поневоле ему
приходилось лишь чувствовать и безмолвно волноваться. И чем
больше он сидел, тем гуще в нем от неподвижности скапливалась
печаль, так что Чиклин встал и уперся руками в стену барака,
лишь бы давить и двигаться во что-нибудь. Спать ему никак не
хотелось -- наоборот, он бы пошел сейчас в поле и поплясал с
разными девушками и людьми под веточками, как делал в старое
время, когда работал на кафельно-изразцовом заводе. Там дочь
хозяина его однажды моментально поцеловала: он шел в глиномялку
по лестнице в июне месяце, а она ему шла навстречу и,
приподнявшись на скрытых под платьем ногах, охватила его за
плечи и поцеловала своими опухшими, молчаливыми губами в шерсть
на щеке. Чиклин теперь уже не помнит ни лица ее, ни характера,
но тогда она ему не понравилась, точно была постыдным
существом,-- и так он прошел в то время мимо нее не
остановившись, а она, может быть, и плакала потом, благородное
существо.
Надев свой ватный, желто-тифозного цвета пиджак, который у
Чиклина был единственным со времен покорения буржуазии,
обосновавшись на ночь, как на зиму, он собрался пойти походить
по дороге и, совершив что-нибудь, уснуть затем в утренней росе.
Неизвестный вначале человек вошел в ночлежное помещение и
стал в темноте входа.
-- Вы еще не спите, товарищ Чиклин!-- сказал Прушевский.--
Я тоже хожу и никак не усну: все мне кажется, что я кого-то
утратил и никак не могу встретить...
Чиклин, уважавший ум инженера, не умел ему сочувственно
ответить и со стеснением молчал.
Прушевский сел на скамью и поник головой; решив исчезнуть
со света, он больше не стыдился людей и сам пришел к ним.
-- Вы меня извините, товарищ Чиклин, но я все время
беспокоюсь один на квартире. Можно, я просижу здесь до утра?
-- А отчего ж нельзя?-- сказал Чиклин.-- Среди нас ты
будешь отдыхать спокойно, ложись на мое место, а я где-нибудь
пристроюсь.
-- Нет, я лучше так посижу. Мне дома стало грустно и
страшно, я не знаю, что мне делать. Вы, пожалуйста, не думайте
только что-нибудь про меня неправильно.
Чиклин и не думал ничего.
-- Не уходи отсюда никуда,-- произнес он.-- Мы тебя никому
не дадим тронуть, ты теперь не бойся.
Прушевский сидел все в том же своем настроении; лампа
освещала его серьезное, чуждое счастливого самочувствия лицо,
но он уже жалел, что поступил несознательно, прибыв сюда; все
равно ему уже не так долго осталось терпеть до смерти и до
ликвидации всего.
Сафронов приоткрыл от разговорного шума один глаз и думал,
какую бы ему наиболее благополучную линию принять в отношении
сидящего представителя интеллигенции. Сообразив, он сказал:
-- Вы, товарищ Прушевский, насколько я имею сведения, свою
кровь портили, чтобы выдумать по всем условиям общепролетарскую
жилплощадь. А теперь, я наблюдаю, вы явились ночью в
пролетарскую массу, как будто сзади вас ярость какая находится!
Но раз курс на спецов есть, то ложитесь против меня, чтоб вы
постоянно видели мое лицо и смело спали...
Жачев тоже проснулся на тележке.
-- Может, он кушать хочет?-- спросил он для Прушевского.--
А то у меня есть буржуйская пища.
-- Какая такая буржуйская и сколько в ней питательности,
товарищ?-- поражаясь, произнес Сафронов.-- Где это вам
представился буржуазный персонал?
-- Стихни, темная мелочь!-- ответил Жачев.-- Твое дело --
целым остаться в этой жизни, а мое -- погибнуть, чтоб очистить
место!
-- Ты не бойся,-- говорил Чиклин Прушевскому,-- ложись и
закрывай глаза. Я буду недалеко, как испугаешься, так кричи
меня.
Прушевский пошел, пригнувшись, чтоб не шуметь, на место
Чиклина и там лег в одежде.
Чиклин снял с себя ватный пиджак и бросил ему на ноги
одеваться.
-- Я четыре месяца взносов в профсоюз не платил,-- тихо
сказал Прушевский, сразу озябнув внизу и укрываясь.-- Все
думал, что успею.
-- Теперь вы механически выбывший человек: факт!-- сообщил
со своего места Сафронов.
-- Спите молча!-- сказал Чиклин всем и вышел наружу, чтобы
пожить одному среди скучной ночи.