Часть 3
Производитель работ общепролетарского дома вышел из своей
чертежной конторы во время ночной тьмы. Яма котлована была
пуста, артель мастеровых заснула в бараке тесным рядом туловищ,
и лишь огонь ночной припотушенной лампы проникал оттуда сквозь
щели теса, держа свет на всякий несчастный случаи или для того,
кто внезапно захочет пить. Инженер Прушевский подошел к бараку
и поглядел внутрь через отверстие бывшего сучка; около стены
спал Чиклин, его опухшая от силы рука лежала на животе, и все
тело шумело в питающей работе сна; босой Козлов спал с открытым
ртом, горло его клокотало, будто воздух дыхания проходил сквозь
тяжелую темную кровь, а из полуоткрытых бледных глаз выходили
редкие слезы от сновидения или неизвестной тоски.
Прушевский отнял голову от досок и подумал. Вдалеке
светилась электричеством ночная постройка завода, но Прушевский
знал, что там нет ничего, кроме мертвого строительного
материала и усталых, недумающих людей. Вот он выдумал
единственный общепролетарский дом вместо старого города, где и
посейчас живут люди дворовым огороженным способом; через год
весь местный пролетариат выйдет из мелкоимущественного города и
займет для жизни монументальный новый дом. Через десять или
двадцать лет другой инженер построит в середине мира башню,
куда войдут на вечное, счастливое поселение трудящиеся всей
земли. Прушевский мог бы уже теперь предвидеть, какое
произведение статической механики в смысле искусства и
целесообразности следует поместить в центре мира, но не мог
предчувствовать устройства души поселенцев общего дома среди
этой равнины и тем более вообразить жителей будущей башни
посреди всемирной земли. Какое тогда будет тело у юности и от
какой волнующей силы начнет биться сердце и думать ум?
Прушевский хотел это знать уже теперь, чтобы не напрасно
строились стены его зодчества; дом должен быть населен людьми,
а люди наполнены той излишней теплотою жизни, которая названа
однажды душой. Он боялся воздвигать пустые здания -- те, в
каких люди живут лишь из-за непогоды.
Прушевский остыл от ночи и спустился в начатую яму
котлована, где было затишье. Некоторое время он посидел в
глубине; под ним находился камень, сбоку возвышалось сечение
грунта, и видно было, как на урезе глины, не происходя из нее,
лежала почва. Изо всякой ли базы образуется надстройка? Каждое
ли производство жизненного материала дает добавочным продуктом
душу в человека? А если производство улучшить до точной
экономии -- то будут ли происходить из него косвенные,
нежданные продукты?
Инженер Прушевский уже с двадцати пяти лет почувствовал
стеснение своего сознания и конец дальнейшему понятию жизни,
будто темная стена предстала в упор перед его ощущающим умом. И
с тех пор он мучился, шевелясь у своей стены, и успокаивался,
что, в сущности, самое срединное, истинное устройство вещества,
из которого скомбинирован мир и люди, им постигнуто,-- вся
насущная наука расположена еще до стены его сознания, а за
стеною находится лишь скучное место, куда можно и не
стремиться. Но все же интересно было -- не вылез ли кто-нибудь
за стену вперед. Прушевский еще раз подошел к стене барака,
согнувшись, поглядел по ту сторону на ближнего спящего, чтобы
заметить на нем что-нибудь неизвестное в жизни; но там мало
было видно, потому что в ночной лампе иссякал керосин, и
слышалось одно медленное, западающее дыхание. Прушевский
оставил барак и отправился бриться в парикмахерскую ночных
смен; он любил, чтобы во время тоски его касались чьи-нибудь
руки.
После полуночи Прушевский пришел на свою квартиру --
флигель во фруктовом саду, открыл окно в темноту и сел
посидеть. Слабый местный ветер начинал иногда шевелить листья,
но вскоре опять наступала тишина. Позади сада кто-то шел и пел
свою песню; то был, наверно, счетовод с вечерних занятий или
просто человек, которому скучно спать.
Вдалеке, на весу и без спасения, светила неясная звезда, и
ближе она никогда не станет. Прушевский глядел на нее сквозь
мутный воздух, время шло, и он сомневался:
-- Либо мне погибнуть?
Прушевский не видел, кому бы он настолько требовался, чтоб
непременно поддерживать себя до еще далекой смерти. Вместо
надежды ему осталось лишь терпение, и где-то за чередою ночей,
за опавшими, расцветшими и вновь погибшими садами, за
встреченными и минувшими людьми существует его срок, когда
придется лечь на койку, повернуться лицом к стене и скончаться,
не сумев заплакать. На свете будет жить только его сестра, но
она родит ребенка, и жалость к нему станет сильнее грусти по
мертвому, разрушенному брату.
-- Лучше я умру,-- подумал Прушевский.-- Мною пользуются,
но мне никто не рад. Завтра я напишу последнее письмо сестре,
надо купить марку с утра.
И решив скончаться, он лег в кровать и заснул со счастьем
равнодушия к жизни. Не успев еще почувствовать всего счастья,
он от него проснулся в три часа пополуночи, и, осветив
квартиру, сидел среди света и тишины, окруженный близкими
яблонями, до самого рассвета, и тогда открыл окно, чтобы
слышать птиц и шаги пешеходов.
После общего пробуждения в ночлежный барак землекопов
пришел посторонний человек. Изо всех мастеровых его знал один
только Козлов благодаря своим прошлым конфликтам. Это был
товарищ Пашкин, председатель окрпрофсовета. Он имел уже пожилое
лицо и согбенный корпус тела -- не столько от числа годов,
сколько от социальной нагрузки; от этих данных он говорил
отечески и почти все знал или предвидел.
"Ну, что ж,-- говорил он обычно во время трудности,-- все
равно счастье наступит исторически". И с покорностью наклонял
унылую голову, которой уже нечего было думать.
Близ начатого котлована Пашкин постоял лицом к земле, как
ко всякому производству.
-- Темп тих,-- произнес он мастеровым.-- Зачем вы жалеете
подымать производительность? Социализм обойдется и без вас, а
вы без него проживете зря и помрете.
-- Мы, товарищ Пашкин, как говорится, стараемся,-- сказал
Козлов.
-- Где ж стараетесь?! Одну кучу только выкопали!
Стесненные упреком Пашкина, мастеровые промолчали в ответ.
Они стояли и видели: верно говорит человек -- скорей надо рыть
землю и ставить дом, а то умрешь и не поспеешь. Пусть сейчас
жизнь уходит, как теченье дыханья, но зато посредством
устройства дома ее можно организовать впрок для будущего
неподвижного счастья и для детства.
Пашкин глянул вдаль -- в равнины и овраги; где-нибудь там
ветры начинаются, происходят холодные тучи, разводится разная
комариная мелочь и болезни, размышляют кулаки и спит сельская
отсталость, а пролетариат живет один, в этой скучной пустоте, и
обязан за всех все выдумать и сделать вручную вещество долгой
жизни. И жалко стало Пашкину все свои профсоюзы, и он познал в
себе дорогу к трудящимся.
-- Я вам, товарищи, определю по профсоюзной линии
какие-нибудь льготы,-- сказал Пашкин.
-- А откуда же ты льготы возьмешь?-- спросил Сафронов.-- Мы
их вперед должны сделать и тебе передать, а ты нам.
Пашкин посмотрел на Сафронова своими уныло-предвидящими
глазами и пошел внутрь города на службу. За ним вслед
отправился Козлов и сказал ему, отдалившись:
-- Товарищ Пашкин, вон у нас Вощев зачислился, а у него
путевки с биржи труда нет. Вы его, как говорится, должны
отчислить назад.
-- Не вижу здесь никакого конфликта -- в пролетариате
сейчас убыток,-- дал заключение Пашкин и оставил Козлова без
утешения. А Козлов тотчас же начал падать пролетарской верой и
захотел уйти внутрь города, чтобы писать там опорочивающие
заявления и налаживать различные конфликты с целью
организационных достижении.
До самого полудня время шло благополучно: никто не приходил
на котлован из организующего или технического персонала, но
земля все же углублялась под лопатами, считаясь лишь с силой и
терпением землекопов. Вощев иногда наклонялся и подымал
камешек, а также другой слипшийся прах и клал его на хранение в
свои штаны. Его радовало и беспокоило почти вечное пребывание
камешка в среде глины, в скоплении тьмы: значит, ему есть
расчет там находиться, тем более следует человеку жить.
После полудня Козлов уже не мог надышаться -- он старался
вздыхать серьезно и глубоко, но воздух не проникал, как прежде,
вплоть до живота, а действовал лишь поверхностно. Козлов сел в
обнаженный грунт и дотронулся руками к костяному своему лицу.
-- Расстроился?-- спросил его Сафронов.-- Тебе для
прочности надо бы в физкультуру записаться, а ты уважаешь
конфликт: ты мыслишь отстало.
Чиклин без спуску и промежутка громил ломом плиту
самородного камня, не останавливаясь для мысли или настроения,
он не знал, для чего ему жить иначе -- еще вором станешь или
тронешь революцию.
-- Козлов опять ослаб!-- сказал Чиклину Сафронов.-- Не
переживет он социализма: какой-то функции в нем не хватает!
Здесь Чиклин сразу начал думать, потому что его жизни
некуда было деваться, раз исход ее в землю прекратился; он
прислонился влажной спиной к отвесу выемки, глянул вдаль и
вообразил воспоминание -- больше он ничего думать не мог. В
ближнем к котловану овраге сейчас росли понемногу травы и
замертво лежал ничтожный песок; неотлучное солнце безрасчетно
расточало свое тело на каждую мелочь здешней, низкой жизни, и
оно же, посредством теплых ливней, вырыло в старину овраг, но
туда еще не помещено никакой пролетарской пользы. Проверяя свой
ум, Чиклин пошел в овраг и обмерил его привычным шагом,
равномерно дыша для счета. Овраг был полностью нужен для
котлована, следовало только спланировать откосы и врезать
глубину в водоупор.
-- Козлов пускай поболеет,-- сказал Чиклин, прибыв
обратно.-- Мы тут рыть далее не будем стараться, а погрузим дом
в овраг и оттуда наладим его вверх: Козлов успеет дожить.
Услышав Чиклина, многие прекратили копать грунт и сели
вздохнуть. Но Козлов уже отошел от своей усталости и хотел идти
к Прушевскому сказать, что землю больше не роют и надо
предпринимать существенную дисциплину. Собираясь совершить
такую организованную пользу, Козлов заранее радовался и
выздоравливал. Однако Сафронов оставил его на месте, лишь
только он тронулся.
-- Ты что, Козлов, курс на интеллигенцию взял? Вон она сама
спускается в нашу массу.
Прушевский тел на котлован впереди неизвестных людей.
Письмо сестре он отправил и хотел теперь упорно действовать,
беспокоиться о текущих предметах и строить любое здание в чужой
прок, лишь бы не тревожить своего сознания, в котором он
установил особое нежное равнодушие, согласованное со смертью и
с чувством сиротства к остающимся людям. С особой
трогательностью он относился к тем людям, которых ранее
почему-либо не любил,-- теперь он чувствовал в них почти
главную загадку своей жизни и пристально вглядывался в чуждые и
знакомые глупые лица, волнуясь и не понимая.
Неизвестные люди оказались новыми рабочими, что прислал
Пашкин для обеспечения государственного темпа. Но рабочими
прибывшие не были: Чиклин сразу, без пристальности, обнаружил в
них переученных наоборот городских служащих, разных степных
отшельников и людей, привыкших идти тихим шагом позади
трудящейся лошади; в их теле не замечалось никакого
пролетарского таланта труда, они более способны были лежать
навзничь или покоиться как-либо иначе.
Прушевский определил Чиклину расставить свежих рабочих по
котловану и дать им выучку, потому что надо уметь жить и
работать с теми людьми, которые есть на свете.
-- Нам это ничто,-- высказался Сафронов.-- Мы ихнюю
отсталость сразу в активность вышибем.
-- Вот-вот,-- произнес Прушевский, доверяя, и пошел позади
Чиклина на овраг.
Чиклин сказал, что овраг -- это более чем пополам готовый
котлован и посредством оврага можно сберечь слабых людей для
будущего. Прушевский согласился с тем, потому что он все равно
умрет раньше, чем кончится здание.
-- А во мне пошевельнулось научное сомнение,-- сморщив свое
вежливо-сознательное лицо, сказал Сафронов. И все к нему
прислушались. А Сафронов глядел на окружающих с улыбкой
загадочного разума.-- Откуда это у товарища Чиклина мировое
представление получилось?-- произносил постепенно Сафронов.--
Иль он особое лобзание в малолетстве имел, что лучше ученого
предпочитает овраг! Отчего ты, товарищ Чиклин, думаешь, а я с
товарищем Прушевским хожу, как мелочь между классов, и не вижу
себе улучшенья!..
Чиклин был слишком угрюм для хитрости и ответил
приблизительно:
-- Некуда жить, вот и думаешь в голову.
Прушевский посмотрел на Чиклина как на бесцельного
мученика, а затем попросил произвести разведочное бурение в
овраге и ушел в свою канцелярию. Там он начал тщательно
работать над выдуманными частями общепролетарского дома, чтобы
ощущать предметы и позабыть людей в своих воспоминаниях. Часа
через два Вощев принес ему образцы грунта из разведочных
скважин. "Наверно, он знает смысл природной жизни",-- тихо
подумал Вощев о Прушевском и, томимый своей последовательной
тоской, спросил:
-- А вы не знаете, отчего устроился весь мир?
Прушевский задержался вниманием на Вощеве: неужели
они тоже будут интеллигенцией, неужели нас
капитализм родил двоешками,-- боже мой, какое у него уже теперь
скучное лицо!
-- Не знаю,-- ответил Прушевский.
-- А вы бы научились этому, раз вас старались учить.
-- Нас учили каждого какой-нибудь мертвой части: я знаю
глину, тяжесть веса и механику покоя, но плохо знаю машины и не
знаю, почему бьется сердце в животном. Всего целого или что
внутри -- нам не объяснили.
-- Зря,-- определил Вощев.-- Как же вы живы были так долго?
Глина хороша для кирпича, а для вас она мала!
Прушевский взял в руку образец овражного грунта и
сосредоточился на нем -- он хотел остаться только с этим темным
комком земли. Вощев отступил за дверь и скрылся за нею, шепча
про себя свою грусть.
Инженер рассмотрел грунт и долго, по инерции
самодействующего разума, свободного от надежды и желания
удовлетворения, рассчитывал тот грунт на сжатие и деформацию.
Прежде, во время чувственной жизни и видимости счастья,
Прушевский посчитал бы надежность грунта менее точно,-- теперь
же ему хотелось беспрерывно заботиться о предметах и
устройствах, чтобы иметь их в своем уме и пустом сердце вместо
дружбы и привязанности к людям. Занятие техникой покоя будущего
здания обеспечивало Прушевскому равнодушие ясной мысли, близкое
к наслаждению,-- и детали сооружения возбуждали интерес, лучший
и более прочный, чем товарищеское волнение с единомышленниками.
Вечное вещество, не нуждавшееся ни в движении, ни в жизни, ни в
исчезновении, заменяло Прушевскому что-то забытое и
необходимое, как существо утраченной подруги.
Окончив счисление своих величин, Прушевский обеспечил
несокрушимость будущего общепролетарского жилища и почувствовал
утешение от надежности материала, предназначенного охранять
людей, живших доселе снаружи. И ему стало легко и неслышно
внутри, точно он жил не предсмертную, равнодушную жизнь, а ту
самую, про которую ему шептала некогда мать своими устами, но
он ее утратил даже в воспоминании.