Без ориентира

Утро.

Рассвет наступил давно, но никто из нас этого не заметил. Серый, мутный, безжизненный свет разлился над лагерем, безжалостно высвечивая масштаб разрушений. Он не принёс ни тепла, ни надежды — только холодную, беспристрастную ясность.

Везде, куда ни кинь взгляд — пепел. Он покрывал всё тонким, траурным слоем, оседал на обломках, на телах, на лицах выживших. Догорающие угли тлели там, где ещё вчера стояли палатки, где люди грелись у костров и верили, что они в безопасности. Чёрный, едкий дым поднимался к небу, сливаясь с низкими тучами, создавая впечатление, что сам мир оплакивает погибших. Обломки машин, перевёрнутые, искореженные, валялись повсюду. Разбросанные вещи — чьи-то куртки, рюкзаки, фотографии, игрушки — напоминали о том, что здесь была жизнь. Настоящая, человеческая жизнь.

И тела. Слишком много тел.

Они лежали в разных позах — кто-то, сражённый пулей, так и застыл с открытыми глазами, глядя в равнодушное небо. Кто-то был разорван взрывом, и опознать его было невозможно. Кто-то просто не проснулся — от шока, от страха, от разрыва сердца. Мужчины, женщины, дети. Дети. Я не могла смотреть на них. Отводила взгляд и снова натыкалась на новые.

Я сидела на холодной, пропитанной кровью и пеплом земле, поджав ноги и обхватив колени руками. Тело затекло, замёрзло, но я не чувствовала ничего. Я смотрела в пустое пространство перед собой, где не было ничего, кроме серой дымки и обломков.

Я запретила себе подходить к телу Мэри. Не могла. Просто физически не могла заставить ноги двинуться в ту сторону. Боялась — наверное, это самое подходящее слово. Боялась подойти, боялась увидеть её лицо, застывшее в смерти, боялась, что если прикоснусь к ней ещё раз — к её холодной, безжизненной руке — то окончательно сойду с ума. Потеряю последнюю ниточку, связывающую меня с реальностью.

Я сама понимала, как это глупо. Понимала, что нужно попрощаться, что она заслуживает, чтобы кто-то закрыл ей глаза, чтобы кто-то оплакал её по-человечески. Но осознание того, что я потеряла того, кого искала всю жизнь, кого только что нашла и тут же потеряла навсегда... это убивало меня. Медленно, мучительно, изнутри, клеточка за клеточкой.

В руке я сжимала фотографию, которую Мэри дала мне перед смертью. Её пальцы, ещё тёплые тогда, вложили эту карточку в мои, и я сжимала её так крепко, что уголки впивались в ладонь, оставляя глубокие следы. Наша семья. Папа Джеймс — светловолосый, улыбающийся, с добрыми глазами. Мама Эшлин — темноволосая, красивая, обнимающая его за плечи. Маленькая я — лет трёх, с косичками и озорной улыбкой. И Мэри — серьёзная, сосредоточенная, но счастливая. Счастливая, потому что мы были вместе.

Теперь на этой карточке не осталось никого. Только я.

Где-то в глухом отдалении, как сквозь многометровую толщу воды, доносились голоса. Люди говорили, спорили, что-то обсуждали. Я слышала их, но слова не складывались в смысл. Они были просто шумом, фоном, не имеющим значения. Всё было далеко, неважно, не имело значения.

— И что теперь делать? — голос Фрайпана прорвался сквозь пелену, и я вздрогнула, узнав его. Усталый, разбитый, потерянный. Таким я его никогда не слышала.

— Соберём всё, что осталось, — ответил Винс. Его голос звучал глухо, но в нём чувствовалась та самая железная решимость, которая держала этот лагерь столько времени, которая позволяла людям выживать в этом аду. — Оружие, припасы, еду, воду. И людей — всех, кто выжил. Поведём вас в убежище. Начнём сначала. Другого выхода у нас нет.

Тишина. Потом шорох — кто-то встал с камня, на котором сидел.

— Я не пойду с вами, — сказал Томас.

Слова упали в тишину, как тяжёлые камни в стоячую воду. Я почувствовала, как напряжение вокруг стало осязаемым, почти физическим. Даже сквозь свою апатию я ощутила, как все замерли.

— Что? — Винс не повысил голос, но в этом одном слове было столько недоверия, усталости и скрытой угрозы, что хватило бы на десятерых.

— Я пообещал Минхо, что не брошу его, — голос Томаса был ровным, спокойным, но в нём чувствовалась та же сталь, что и вчера, когда он стоял с взрывчаткой в руках, готовый взорвать себя и всех вокруг. — Я вернусь за ним.

— Сынок, — Винс шагнул к нему, и я боковым зрением увидела его тяжёлую, массивную фигуру, заслонившую свет, — оглянись вокруг! Посмотри на этот ад! Посмотри на этих людей! Порок надрал нам задницы так, что мы ещё неделю выползать будем, раны зализывать! Подумай ещё раз, пока не поздно. Там, куда ты собрался, тебя ждёт только смерть.

— Я не прошу вас идти со мной, — Томас накинул на плечо рюкзак, который кто-то собрал и принёс из обломков. — Это моё дело. Моё обещание. Минхо не раз спасал мне жизнь. Я не могу просто бросить его.

Ньют поднялся с места, где сидел на корточках, и подошёл ближе. Его лицо было бледным, осунувшимся, с глубокими тенями под глазами. Голос, всегда такой спокойный и рассудительный, сейчас звучал с непривычной, разрывающей душу болью.

— Томас, послушай меня... — он говорил тихо, но каждое слово врезалось в тишину. — Я знал Минхо столько, сколько себя помню. С первого дня в Глэйде. Мы вместе бегали по Лабиринту, вместе рисковали жизнями, вместе теряли друзей. И если бы был хоть один реальный способ, хоть один гребаный шанс его вернуть, я бы стоял рядом с тобой, не раздумывая ни секунды. Но твой вариант... — он покачал головой, и я увидела, как в его глазах блеснула влага. — Это невозможно. Ты даже не знаешь, куда они его увезли. Ты погибнешь. И ничего не изменишь. Минхо бы не хотел этого.

— Это самоубийство, эрмано, — глухо добавил Хорхе, сидевший на обломке стены с перевязанной рукой. Его лицо, обычно такое непроницаемое, сейчас было искажено гримасой боли — то ли физической, то ли душевной. — Чистой воды самоубийство. Бренда еле выжила, ты хочешь добровольно сунуться в пасть к зверю? Они сожрут тебя и не подавятся.

Я медленно, с чудовищным трудом разгибая затёкшие, онемевшие ноги, поднялась с земли. Каждое движение давалось с болью, словно тело было чужим, не моим. Фотография Мэри всё ещё была зажата в кулаке, её острый уголок больно впивался в ладонь, оставляя кровавый след. Но эта боль была единственным, что удерживало меня в реальности, не давая провалиться в ту чёрную бездну, что разверзлась внутри.

Я подошла и встала рядом с Томасом. Плечом к плечу. Как тогда, с пистолетами против Дженсона. Как тогда, когда мы решили, что будем драться до конца.

— На которое я пойду вместе с тобой, — сказала я тихо, но так, что услышали все. Голос мой звучал ровно, без истерики, без надрыва. Просто констатация факта.

— Что?! — Фрайпан аж подскочил на месте, вытаращив глаза. — Вы вообще чокнулись?! Совсем с ума сошли?! Там же сотни солдат, там пулемёты, там эта психованная баба с её прихвостнями! Вы погибнете!

— Нет, Нелли! — Ньют шагнул ко мне, схватил за плечи, развернул к себе. В его глазах была такая мольба, такая боль, такое отчаяние, что у меня сердце разрывалось на куски. — Не делай этого. Пожалуйста. Ты только что нашла сестру... я понимаю, тебе больно, я понимаю, ты хочешь мстить, но это не выход. Минхо бы не хотел, чтобы ты из-за него рисковала жизнью. Никто из нас этого не хочет.

— Хватит, — оборвала я его. Голос мой прозвучал резко, может быть, даже жестоко. Но я не могла иначе. Если бы я сейчас поддалась жалости, если бы позволила себе размякнуть — я бы сломалась. Навсегда. — Хватит, Ньют. Я не буду больше бегать. Я потеряла слишком многое. Чака. Уинстона. Мэри. — каждое имя отдавалось болью в груди. — Сколько ещё? Сколько наших должно погибнуть, сколько наших друзей должно умереть, чтобы мы наконец перестали прятаться по углам и начали драться?

Я обвела взглядом всех, кто остался. Фрайпан, сжимающий кулаки, с лицом, искажённым гримасой боли. Хорхе, опустивший глаза, не в силах смотреть на меня. Бренда, бледная, как смерть, но с таким огнём в глазах, что я поняла — она со мной. Винс, с каменным, непроницаемым лицом, за которым угадывалась буря эмоций. Харриет, стоящая рядом с ним, собранная и напряжённая. Арис, раздавленный, потерянный, сжимающий в руках какую-то вещь, оставшуюся от Сони. Ньют, смотрящий на меня с такой болью, что я едва не сломалась.

— Дело не только в Минхо, — продолжила я, заставляя себя говорить ровно, чётко, чтобы каждое слово доходило до сознания. — Дело во всех нас. Во всех, кто ещё жив. Во всех, кого мы потеряли. Порок не остановится. Они будут искать нас, пока не переловят всех до одного. Пока не выкачают из нас всё, что можно, и не выбросят, как использованный материал. У нас нет выбора — либо мы будем вечно прятаться, дрожать по углам и ждать, когда за нами придут, либо мы ударим первыми.

Я замолчала, собираясь с мыслями. Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивают догорающие угли.

— Я помогу им остановиться, — каждое слово падало, как тяжёлый камень, как клятва на крови. — Я убью каждого. Начиная с предательницы — я даже имени её произносить не хотела, но все поняли, о ком речь — и заканчивая Авой Пейдж. Они заплатят за всё. За Чака. За Уинстона. За Мэри. За Альби. За всех.

Тишина. Тяжёлая, давящая, невыносимая. Все смотрели на меня — кто с ужасом, кто с недоверием, кто с зарождающимся, робким пониманием.

Томас, не говоря ни слова, хлопнул меня по плечу. Коротко, крепко, по-дружески. В этом жесте было всё: одобрение, благодарность, готовность идти до конца, плечом к плечу. Я не обернулась, но почувствовала.

И тут впервые за всё время заговорила Харриет. Она стояла рядом с Винсом, прислонившись к обломку стены, и всё это время молчала, внимательно наблюдая за происходящим. Но сейчас она выпрямилась, расправила плечи и шагнула вперёд, выходя из тени.

— Согласна, Нел, — сказала она, и в её голосе звенела та же сталь, что и в моём. Ни капли сомнения, ни капли страха. — Я тоже с вами. Мы слишком долго бегали. Слишком долго прятались. Пора показать им, что мы не просто лабораторные крысы, которых можно загонять в угол. Пора показать, что у нас есть зубы.

Винс тяжело выдохнул. Так выдыхают люди, которые понимают, что проиграли спор, что не могут переубедить, но не могут не признать правоту оппонента. Он переводил взгляд с Томаса на меня, с меня на Харриет, с неё — на остальных. На Фрайпана, который уже не выглядел испуганным, а скорее задумчивым. На Хорхе, который вдруг поднял голову и посмотрел на Бренду. На Бренду, которая едва заметно кивнула отцу. На Ариса, который, кажется, наконец вышел из ступора и сжал кулаки.

— Эх... — выдохнул Винс наконец, и в этом выдохе было столько всего: усталость, горечь, бессилие, но и уважение. Глубокое, заслуженное уважение. — Ладно. — Он провёл рукой по лицу, стирая пепел и пот. — Отличная речь. — Он посмотрел прямо на меня, в самую душу, и я выдержала этот взгляд. — Твой план?