9
На следующий день время тянулось противоестественно медленно. Глеб провёл его в студии, пытаясь сосредоточиться на последних приготовлениях к вечеру — проверке сета, звуке, свете. Но мысли были где-то далеко. «Подтвердила». Эти два слога отдавались эхом в его голове, смешиваясь с ритмом драм-машины.
Он не знал, чего ждать. Что она придёт одна? С кем-то? Наденет ли она то самое чёрное платье с вечеринки или что-то casual? И главное — зачем она вообще согласилась? Из любопытства? Из вежливости? Или в этом был какой-то отзвук тех немых диалогов, которые они вели месяцами?
К вечеру нервное напряжение достигло пика. Бэкстейдж был заполнен людьми — техниками, музыкантами, охраной. Привычная предконцертная суета, которая обычно помогала ему войти в нужное состояние, сегодня лишь раздражала. Он ловил себя на том, что постоянно смотрит на часы и краем глаза следит за входом в зону для гостей.
Концерт должен был начаться через двадцать минут.
Яна вышла из такси у входа в клуб. Она надела простые чёрные широкие джинсы, кроссовки и объёмный белое худи из плотного хлопка. Никакого пафоса. Только комфорт и чувство защищённости. Волосы она собрала в небрежный хвост, макияж — минимальный. Она не хотела выделяться или привлекать внимание. Она пришла как зритель.
На входе, назвав имя, она получила браслет и прошла внутрь. Зал ещё не был полностью заполнен, играла тихая фоновая музыка. Она выбрала место не в самой гуще, а сбоку, у колонны, откуда хорошо был виден сцену, но где её саму было не так легко заметить. Она прислонилась к стене, засунув руки в карманы худи, и просто наблюдала. Всё вокруг было приглушённым светом и гулом ожидающих голосов. Это была совсем другая атмосфера, нежели громкие игровые турниры или светские тусовки. Здесь была камерность. И напряжение перед тем, как что-то должно начаться.
Она не заметила, как из-за кулис, на секунду отодвинув чёрный занавес, выглянул он. Его взгляд, зелёный и острый даже в полумраке, мгновенно просканировал толпу. И зацепился за белое пятно её худи у колонны.
Глеб отпрянул назад, сердце ёкнуло с такой силой, будто получило разряд. Она здесь. Одна. И выглядела... спокойной. Совершенно обыденной в своей простоте. Никакой маски, никакой игры. Именно такой, какой он и представлял её в самые светлые моменты своих снов.
Это зрелище выбило его из колеи сильнее, чем если бы она пришла в образе стримерши-дивы. В этой её естественности была страшная, обезоруживающая реальность.
Концерт начался. Выход на сцену, первые аккорды, рёв зала — всё это прошло для Глеба как в тумане. Он работал на автомате, годами наработанный профессионализм нёс его через сет. Но часть его сознания, самая главная, была прикована к тому единственному белом пятну в зале. Он не смотрел прямо туда — это было бы слишком очевидно. Но он чувствовал её присутствие каждой клеткой. Когда он читал строки из старых треков, те самые, что могли звучать у неё в наушниках в шестнадцать, ему казалось, что он говорит прямо с ней. Не с толпой, а с ней одной.
Яна слушала, заворожённая. Она слышала эти песни сотни раз, но сейчас они звучали иначе. Более обнажённо, более жёстко, более... устало. В его голосе, в том, как он стоял на сцене, чуть ссутулившись, не пытаясь казаться героем, была та самая «искренняя грустинка». Та самая «каша в голове», вывернутая наружу и поставленная на поток. Это было гипнотизирующе.
Она ловила знакомые строчки, и по спине пробегали мурашки. Это было не просто ностальгия. Это было узнавание. Как будто кто-то озвучил твои самые потаённые, не сформулированные мысли. В какой-то момент, во время особенно тихого, почти шёпота куплета, она поймала его взгляд. Мгновенный, случайный. Но он упал прямо на неё. И в его глазах в тот миг не было сценического образа Фараона. Была просто усталость. И что-то ещё... вопрошание? Как будто он ждал от неё оценки не как от фаната, а как от того самого безмолвного собеседника.
Она не отвела глаз. Просто смотрела. И медленно, почти незаметно для себя, кивнула. Один раз. Так же, как та девушка в белой шапке кивала ему в его снах.
Он увидел этот кивок. И в его исполнении что-то дрогнуло, сломалось и стало на место одновременно. Голос приобрёл новую силу, не громкую, а глубокую. Оставшуюся часть концерта он отыграл с какой-то выверенной, сосредоточенной яростью, будто доказывая что-то не залу, а одному-единственному человеку.
Когда последние звуки затихли и зал взорвался овациями, Глеб коротко поклонился и быстро ушёл за кулисы. Его била мелкая дрожь. Не от выступления. От переизбытка. Он прошёл мимо поздравляющей команды, пробормотав что-то невнятное, и направился в свою гримёрку. Ему нужно было побыть одному. Переварить.
Он сидел на стуле, уставившись в пол, когда в дверь осторожно постучали.
— Войдите, — хрипло сказал он, думая, что это промоутер или кто-то из команды.
Дверь приоткрылась. В проёме, слегка ссутулившись, стояла она. В своём белом худи, с серьёзным выражением лица. В её руках не было ни телефона для селфи, ни блокнота для автографа.
— Привет, — тихо сказала Яна. — Концерт был... мощный. Спасибо за приглашение.
Глеб поднял на неё глаза. Он видел её так близко впервые. Видел лёгкие веснушки на переносице, оттенок её голубых глаз при искусственном свете, едва заметное напряжение в уголках губ. Это было лицо его тихой пустоты. И оно было здесь. Наяву.
Он не знал, что сказать. Все слова казались неправильными.
— Рад, что пришла, — наконец выдавил он, и его голос прозвучал неожиданно тихо.
Они смотрели друг на друга в тишине гримёрки, в которой ещё висело эхо только что отыгранного концерта. Мост между сном и явью, между музыкой и тишиной, между двумя одиночествами, наконец, опустил свой пролёт. Они стояли на разных его концах. Но теперь между ними не было пустоты.