Войны Дагмара: Сад костей (БЕЗ редакции)

_____

В голове всплывали прекрасные картины, что неимоверно расслабляли и навивали чувство безопасности. Листья вишневого дерева падали на платье, а теплый ветер трепал волосы. С горы открывался живописный вид на лес и манящие своим величием скалы. Всё и без того было довольно неплохо, но стало просто отлично, когда коты в костюмах шутов пригласили меня пить чай со сладостями. Их я, к слову, безмерно люблю.
Чёрный кот достал из пустоты красивый и, вероятно, очень дорогой стол. Он одет куда вычурнее остальных. В наряде преобладает фиолетовый и черный. На голове красуется колпак с тремя концами, а кончик каждого занимает звонкий бубенчик. Всю мордочку закрывает видоизмененная по форме венецианская маска.
Пока черныш занимался поиском стульев, белый пухлый котяра достал десерты из низа гофрированного воротника. Его одеяние с ног до головы кроваво красного оттенка, но на свету поблескивает синим. А кауф состоит лишь из двух хвостов. Маска на нем схожа с той, что у черного, только отверстий для глаз нет.
Я же неловко стою рядом с серым котенком, что особой решительностью похвастаться не может. Он напряжённо глядит в пустоту, и думает о чем-то своем. Скорее всего, собственные мысли его пугали, судя по неспокойным кошачьим глазам.
— А как тебя зовут?  — я наклонилась, привлекая к себе внимание большого кота. Ростом он футов пять, не меньше.
Пока он растерянно смотрел на меня, я разглядела его наряд. Среди предыдущих нарядов, этот – самый невзрачный, но при этом он – единственный, чья мордочка не скрыта за маской. Вместо нескольких "кю", у серого лишь один. Зеленая ткань сильно пошарпана и изношена. Складывается впечатление, что в их компании меньше всего любят именно этого котёнка.
—Омей, — он немного помедлил, но после неуверенно продолжил:
Тот, что в фиолетовом  – Вар, а красный  – Фолл.
—Понятно. Приятно познакомиться, Омей. А я – Ревна.  — я протянула руку для рукопожатия, но оно не особо удалось, ведь у моего собеседника не руки.
—Ох, а вы двое, уже похоже подружились? —  так называемый Вар оказался почти перед носом, заставляя меня вытянуться по струнке. В любом случае, это –сон. Потому задумываться о логике происходящего было бы глупо. — Кушать подано, Ваша Светлость.  — он с ноткой сарказма поклонился, указывая на белоснежный стол, усыпанный различными десертами, о существовании видов которых я даже не знала.

Казалось, что время здесь шло иначе. По моим ощущениям мы болтали без умолку около суток. Я устала и захотела уйти, но Фолл достал из воротника карманные часы на цепочке.
— С момента, как мы сели за обеденный стол прошло ровно тридцать минут и пятнадцать секунд... Уже чуть больше. — в это же время черные массивные лапы толкнули меня в сторону громоздкого стула, и моя тушка с грохотом свалилась на сидушку. Это не очень хорошо сказалось на моем заду, от чего последовал вывод, что это лев, но никак не кот.
—Мы еще не все обсудили! — Вар весело похлопал в ладоши, и опустился на свое место.
—Но мне скучно, — устало пробубнила я.
На мое заявление Фолл залился озорным... Нет, скорее стебущимся смехом.
—Ха-ха-ха! Человек говорит «скучно»! Нам говорит! Ха-ха! — толстяк откинулся на спинку стула.
Вар испустил еле слышный смешок, но он оказался куда унизительнее, нежели хохот Фолла.
— Что же, тогда...
Пока он распинался, я отключилась от диалога, и застала интересую картину:
Омей впервые за все время потянулся к этажерке с фруктами, но Фоллу что-то в этом действии не понравилось, и он грубо оттолкнул серого.
—Идиот, это не для тебя! Не для тебя! — он истерично смеялся, и бил себя по животу. Исходя из последнего дня... получаса, я сделала вывод, что он тут самый ненормальный. Хотя они все не в себе.
—Придурок! Ха-ха-ха! Тебе нельзя такое жрать! Такому ничтожеству, как ты, положено питаться остатками корма для скота! — белый котяра продолжал поносить брата, пока тот поддался панике и страху. — Ты –ничтожество! Как человек! Ха-ха! Глупый! Бесполезный! —  каждое его слово словно отдаёт в мою голову сотнями игол. Словно заколдованная, моя голова кипела, и не от смысла букв, а от самого факта, что эти слова вылетают именно из его рта.
—Умри, придурок! Умри! Умри!— теперь моя башка раскалывалась вдвойне, к Фоллу присоединился Вар.
—Да! Ха-ха-ха!
Не подкрепляя происходящее никакой логикой, я схватилась за голову. Все в округ закрутилось и завертелось, крики стали неразборчивыми и больше похожими на нечеловеческие вопли, а картина перед глазами поплыла, раз за разом переворачиваясь. Все, что я чувствовала – режущую боль, моментами она стихала, но не давая оправиться, начинала вновь бушевать. Со временем демонический крик сменился на человеческий говор, крайне недовольный.
Спустя пару минут пришло осознание, что поспать уже не дадут. Как бы я не пыталась ухватиться за последние осколки не существующего мира (а я, честно сказать, пыталась. Но лишь из любопытства), ничего не вышло. Некий идиот мешал мне спать. Потому, кем бы он ни был, впечатление уже испорченно. Пришлось приложить все силы и накипевшее раздражение, дабы просто поднять веки.
Проснуться полностью меня заставила тьма, именно ее я увидела, продрав очи. И сказать честно, я испугалась.
—Малявка, служба уже давно закончилась. Негоже в церковь приходить и, — чьи-то дряблые руки пытались меня растормошить,  при этом не особо печась за мое состояние. Я потянулась, и приняла более устойчивое положение. На моем лице лежала книга. Наверное, должна была спасать от света, который мешал сну.
Она благополучно упала, но заспанную меня это не особо волновало.
— Как поприходят эти голодранцы, всю церковь позорят! Здесь молятся высокопоставленные чины, все должно быть на высшем уровне, а какие-то сироты сюда поспать приходят. — уйма комплиментов осыпались в мою сторону. Дед жаловался молодой монахине, что лишь слушала. Каким бы не было её мнение, возможно, ей даже жаль меня, но оспаривать мнение выше поставленного священника, дабы помочь какой-то ободранке, что даже отплатить за доброе слово не сможет  – глупость несусветная. А все проблемы лишь из-за того, что я не на вершине социальной иерархии. Люди склонны унижать тех, кто не в состоянии навредить им в ответ. И не имеет значения, будет ли это зажратый аристократ, или священник с великолепной репутацией. Любой человек желает власти над кем-то.
— Побойся Бога, святоша. За такие неосмысленные фразочки после смерти в котле вариться будешь. Надеюсь, черти тебе отдельный котел выделят! — не то чтобы слова священника меня обидели, но что мне, собственно, мешает сказать ему пару ласковых?
Я подняла свою книгу с чугунной плитки.
Вышла из церкви, предварительно хлопнув со всей дури дверью, что была объемней меня раза так в три, а может и больше. В силу отличного эха в здании, я уверенна, что это было очень громко. Хотя гневные возгласы старика, возможно, были оглушительнее.
Ноги тащили меня по улицам оживлённого города. Мне не особо интересно смотреть на деревянные фахверковые дома, кузницы, таверны и бордели... Да даже аристократы в пестро расписанных экипажах не особо волновали.
В какой-то момент мое внимание привлекла пекарня, точнее запах пряностей, что до меня доносился. Я довольно долго глядела на прилавок, и лишь спустя время поняла, что смотрю вовсе не на булки и хлеб, а на себя:
На свои каштановые, почти черные кудрявые волосы, что не доходили до плечей; На янтарные раскосые глаза, чем-то напоминавшие кошачьи; На смуглую кожу, и родинку под глазом.
Потом на потрепанное серо-голубое платье с белым воротником, такое носила не только я. Это – форма, подобную носят все обывальцы нашего приюта.
Попала я туда весьма распространённым стечением обстоятельств  – осталась без родителей. Хотя я их и не знала никогда. Меня и одного моего близкого друга–Горация, забрали из трущоб.
Все детство я жила с Викторией. Но сказать честно, я даже не помню где и как мы жили. Только её до боли серьёзное лицо; темные томные глаза, в которых можно было заметить неуловимую тоску, но это было заметно лишь холодными ночами.
В один день всего словно по щелчку пальца не стало. Я оказалась в крысином конце, без еды, семьи и теплой одежды. Я ушла, или она бросила меня – не знаю. Скорее ладе не помню, будто из моей головы грубо вырвали большую половину воспоминаний. В любом случае, именно в трущобах я познакомилась с Горацием и Даном. Второй умер за месяц до начала весны, и за неделю до того, как всех нас забрали в приют.
После, в приюте, мне напрочь отшибло память о всех позитивных (и не только) событиях, после холодной зимы, проведенной без еды и теплой одежды, в гордом, но колющем сердце и щеки одиночестве. Я могла лишь перечитывать свой старый дневник, с крайне корявыми детскими закорючками на языке, название которого не знаю по сей день.
Сама того не понимая, я пришла в уже знакомую библиотеку. Когда я распахнула скрипящие деревянные резные двери, в нос ударил приятный запах старых книг и чернил. Это место стало для меня домом, оно отличалось от приюта и благотворительной школы для бедняков. Здесь я чувствовала себя нужной, хоть немного, но даже этого было достаточно.
Я шла меж высоких стеллажей заполненных учебниками, словарями и писаниями на различных языках. До сего момента мне казалось, что кроме меня здесь никого нет, но я услышала кашель, и узнала в нем его хозяина. Потому со всех ног побежала на звук.
— Ягонар! — крикнула я. —Где ты пропадал целый месяц? —наконец выбравшись из "лабиринта", я побежала к старику в черном шлафро́ке с поблескивающим на свету серебряным узором и белыми длинными волосами. Он выглядел измотанным и обессиленным.
— Не кричать в библиотеке! — отчеканил дед, сидя за огромным столом,  уложенным множеством свитков, от маленьких до больших. Ни один из языков и рисунков на них не был для меня разборчив. Освещения в здании почти не нашлось, и дряблое лицо новоиспеченного собеседника освещала лишь небольшая свеча.
— Ну и как? Получается? — я опустилась на деревянный стул рядом с Ягонаром, и принялась разглядывать один из листов. — Это слово означает смерть, а не страх. — Ягонар удивленно смотрел на меня.
—Бабушка учила меня ему. Разбираю немного, — мой ответ заставил деда о чем-то задуматься, и отключиться от мира сего. — Я могу помочь тебе, но взамен ты просветишь меня. Зачем тебе этот слог? — Старец выглядел так, словно нашел решение всех своих проблем, но что-то (или кто-то) мешало ему воплотить его в жизнь.
—Думаю, что тоже нет.
Я просто не могу упустить возможность узнать о чем-то, возможно связанном с моей мамой.
—Откуда все эти писания? Я обошла всех переводчиков Велнура, но все они принимали меня за умалишенную, что выдает каракули за язык. — мой вопрос был напрочь проигнорирован, старец выпал из разговора; он явно о чем-то думал, а мои просьбы и вопросы для него были слишком детскими.
Он протяжно вздохнул и взялся за голову. Для него я была капризным ребенком, не иначе.
— Ты придаешь себе слишком много значимости. — старик устало взглянул на меня, и собрался покинуть здание.
— Приходи сюда завтра к ночи. Расшифруешь – скажу, —он повернулся. — Я прослежу за тем, чтобы по дороге с тобой ничего не случилось.
Спустя пятнадцать минут мучений я не нашла ничего дельного. Несвязанный набор слов и предложений не имеющий смысла. Скорее всего, Ягонар переписывал их вручную из каких-то других источников для дальнейшего изучения и перевода.
По моим расчетам время подходило к обеду. Мне нужно спешить в приют, чтобы успеть поесть и не остаться голодной.