14
После того шопинга что-то окончательно щёлкнуло. Между ними больше не было безопасной дистанции «друзья-по-работе». В воздухе висело осознание взаимного чувства, пока ещё не озвученного, но уже такого осязаемого, что от него перехватывало дыхание. И это напряжение проявлялось во всём. В том, как их взгляды теперь находили друг друга мгновенно в любой комнате. В том, как Глеб, обычно такой сдержанный, стал чаще прикасаться к ней — поправить капюшон, откинуть со лба прядь волос, молча взять её сумку с оборудованием. Его прямолинейность теперь окрашивалась нежной, почти болезненной заботой.
И ещё сильнее стала проявляться его привычка крепко материться. Это было частью его речи, его реакцией на всё — на удачный семпл («Бля, вот это звук!»), на проблему в графике («Ёбаный,похуй, опять перенос»), на шутку Вадима («Пошёл на хуй, гений»). Раньше Злата почти не замечала, теперь же ловила себя на улыбке. В этой нецензурной прямоте была какая-то дикая искренность, очень ему свойственная.
Однажды вечером, когда они одни сидели в студии, сводя демо, разговор как-то сам собой соскользнул на тему вечеринок.
— Завтра у Артёма тот корпоратив, — пробормотал Глеб, морщась от очередной неудачной попытки свести бас. — Опять эта хуйня и открытый бар до утра.
— Ты не пойдёшь? — спросила Злата, настраивая эффект на вокал.
— Приду, но ненадолго. Бля, ненавижу эту обязательную речь и пьянь. Сам выпью максимум пару виски, чтобы не казаться мудаком, и сваливаю.
Злата замолчала на секунду, глядя на экран. Потом тихо, но чётко сказала:
— Я... я вообще пьяных людей не переношу. Мне физически неприятно. Запах, неадекватность, эта... потеря контроля. Моя бабушка... — она оборвала себя, не желая углубляться в старые семейные истории. — Короче, терпеть не могу. Поэтому на таких тусах всегда либо вообще не пью, либо держусь за краешек, как наблюдатель.
Глеб перестал крутить ручку на пульте. Он повернулся и посмотрел на неё. Его зелёные глаза изучали её профиль.
— Серьёзно? — спросил он без своего привычного мата, что само по себе было показательно.
— Серьёзно. Для меня трезвость — это про уважение. К себе и к другим.
Он кивнул, коротко и как-то очень осознанно.
— Понял, — сказал он просто и вернулся к работе. Больше к теме не возвращались.
Прошло несколько дней. Была глубокая ночь, за окном её хамовниковской квартиры — кромешная тьма и тишина. Злата уже собиралась спать, когда в домофон раздался настойчивый, но не грубый звонок. Она подошла, сердце забилось чаще. На экране — он. Глеб. В камере он казался бледным, в той же чёрной куртке, но в руках у него снова был огромный, роскошный букет белых лилий.
Она впустила его, не спрашивая. Он вошел в прихожую, пахнущий ночным холодом и тем самым, пьянящим ароматом цветов. Он был абсолютно трезв. Глаза — ясные, сосредоточенные.
— Не спал? — глупо спросила она, замечая тени под его глазами.
— Не мог, — отрезал он. Он протянул ей цветы, и она снова приняла их, чувствуя, как подкашиваются ноги.
Он не стал проходить дальше, остался стоять в узком пространстве прихожей, будто не решаясь вторгнуться в её личное пространство без разрешения.
— Я, бля, неделю хожу и туплю, как школяр, — начал он, и его голос был низким, немного хриплым от напряжения. Он смотрел в пол, потом резко поднял глаза на неё. — После того шопинга... после этих, сука, серёг... я просто ебанутый. Я не могу думать ни о чём другом.
Злата замерла, прижимая лилии к груди.
— Глеб...
— Нет, дай договорить, а то я, нахуй, опять запнусь и сбегу, — он провел рукой по своим светлым волосам, сбивая их с лба. — Ты... ты для меня как этот, блин, лучик. Не, не так пафосно. Ты как... чистый звук. Когда всё вокруг — сплошной дисторшн и шум, а ты — идеальная частота. Которая всё расставляет по местам. С которой хочется сводить всю свою жизнь.
Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. Его зелёные глаза горели такой искренностью, что в них было страшно смотреть.
— Я знаю, что я, сука, не сахар. У меня характер — говно, я могу быть холодным засранцем, меня бесят люди, я матерись как сапожник. Но с тобой... с тобой я чувствую, что могу быть просто собой. И этот «я» — он хочет быть рядом с тобой. Всегда.
Он замолчал, переводя дыхание, будто выложил всё за один раз.
— Я не буду пить, Злата. Никогда при тебе. И постараюсь, бля, вообще меньше. Потому что твоё «неприятно» — для меня закон. Я сделаю всё, чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты была счастлива. Со мной. Если... если захочешь.
Тишина в прихожей была оглушительной. Злата смотрела на него, на этого сильного, целеустремлённого, сложного мужчину, который стоял перед ней, сняв все свои защиты, и говорил такие простые, такие настоящие слова, перемежая их своим корявым, но бесконечно родным матом.
Она медленно поставила букет на тумбочку и сделала свой шаг навстречу.
— Я тоже не равнодушна, Глеб, — прошептала она. Голос дрожал, но слова были твёрдыми. — Я тебя... я тебя люблю. Со всеми твоими «ёбаными» и «нахуями». Со всей твоей сложностью. Потому что под всем этим — ты. Тот, кто доверяет мне свои косички и свои тихие вечера. Кто дарит лилии и смотрит на меня такими глазами, от которых земля уходит из-под ног.
Она увидела, как его лицо преобразилось. Напряжение сменилось таким облегчением и такой нежной, чистой радостью, что у неё навернулись слёзы. Он не улыбнулся широко. Он просто снова сказал, уже почти без мата, тихо и с благоговением:
— Боже... Спасибо.
И на этот раз он не поцеловал её в щеку. Он осторожно, будто боясь спугнуть, взял её лицо в свои ладони и прикоснулся губами к её губам. Это был медленный, трепетный, глубокий поцелуй, в котором было всё: и накопленное за месяцы напряжение, и обещание, и благодарность, и та самая, чистая частота, на которой, наконец, сошлись их сердца.
Когда они разъединились, он прижал её лоб к своему, и они просто стояли так, дыша в унисон в тесной прихожей, среди запаха ночи и белых лилий. Никаких больше сомнений. Никаких недоговорённостей. Просто — они. И начинающийся рассвет за окном, который теперь был их общим.