16
Концерт был большим, стадионным. Море людей, зажигалки-фонарики, гулящая по трибунам энергия. «Молодая Россия» была на пике, и этот концерт стал кульминацией тура. Злата, как всегда, находилась за своим пультом на сцене, но сегодня её роль была больше технической — на таких масштабах работала целая команда звукорежиссёров. Она была там, скорее, как талисман и моральная поддержка.
Глеб был в ударе. Он отдавался выступлению полностью, но в перерывах между песнями, его взгляд неизменно находил её в боковой части сцены. И каждый раз, прежде чем начать новый трек, он слегка касался своих аккуратных, заплетённых в две чёткие французские косы волос — её сегодняшней работы. Это был его ритуал, его якорь.
Концерт близился к финалу. После особенно зажигательного трека Глеб подошёл к краю сцены, вытирая лицо полотенцем. Зал ревел.
— Всё, бля, сил нет, — выдохнул он в микрофон, и его хриплый голос разнёсся по стадиону. — Но раз такое дело... Давайте пару вопросов. Один-два. Спрашивайте что хотите, а я, типа, отвечу. Честно.
Зал взорвался новыми криками. Руки взметнулись в воздух тысячами. Глеб прищурился, вглядываясь в первые ряды, и указал пальцем куда-то вправо.
— Ты, в красной кепке. Давай.
Девушка, которой не было и двадцати, смущённо взяла у охраны микрофон. Голос её дрожал от волнения.
— Глеб... у меня, правда, только один вопрос. Почему ты... ну, вот уже сколько месяцев, всегда ходишь с косичками? Раньше же такого не было. Это какой-то... новый смысл?
Вопрос повис в воздухе. На сцене Вадим перестал настраивать гитару. Артём замер. Злата, стоявшая в тени, почувствовала, как всё внутри сжалось. Это был личный вопрос. Слишком личный.
Глеб не ответил сразу. Он медленно обернулся. Его зелёные глаза в свете софитов нашли Злату. Он смотрел на неё не скрываясь, не отводя взгляда. В его взгляде не было паники или неловкости. Была только глубокая, непоколебимая уверенность и та самая нежность, которую он теперь позволял себе всё чаще.
Он снова повернулся к залу, поднёс микрофон ко рту. Голос его звучал чётко, без привычного мата, что в такой публичной обстановке было удивительно.
— Косички, — начал он, — это для меня не просто причёска. Это... напоминание. Напоминание об одном любимом человеке. О человеке, которым я дорожу больше всего.
В зале на секунду воцарилась оглушительная тишина, а потом прокатился гул — тысячи людей одновременно перевели дыхание и начали шептаться. В его словах не было намёка на игру или шоу. Это была голая, прямолинейная правда.
Он продолжил, глядя поверх толпы куда-то вдаль, будто обращаясь не к фанатам, а к самому себе или к ней.
— Это знак того, что в этой всей ебучей круговерти концертов, перелётов и всего такого... есть что-то настоящее. Что-то тихое и своё. Что держит тебя на плаву. И я ношу их, потому что хочу, чтобы это напоминание было всегда со мной. Даже здесь, на сцене.
Он замолчал, давая словам осесть. Потом его лицо озарила не широкая улыбка, а что-то вроде спокойной, внутренней улыбки, отразившейся в глазах.
— Всё, вопрос исчерпан. Давайте дальше музыку делать, а то я, бля, растрогался тут.
Он махнул рукой, давая знак Вадиму, и мощные аккорды следующей песни заглушили начавшийся в зале ажиотаж. Но сказанного было уже не вернуть.
Для Златы мир сузился до него. До этого человека, который только что перед десятками тысяч людей, не назвав имён, подарил ей самое публичное и в то же время самое интимное признание, какое только можно представить. Он не сказал «моя девушка». Он сказал «любимый человек, которым я дорожу». В его вселенной, где сдержанность была законом, эти слова значили больше, чем любые клятвы.
Она стояла, прижав ладонь к губам, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но это были слёзы невероятного, ошеломляющего счастья.
После концерта, за кулисами, царил привычный хаос. Глеб, уже сняв микрофон, пробирался через толпу техников к ней. Он ни на кого не смотрел, шёл целенаправленно. Подойдя, он ничего не сказал. Просто обнял её, крепко, по-мужски, прижав голову к своему плечу, пахнущему потом и сценой. Его губы коснулись её виска.
— Всё нормально? — тихо спросил он, имея в виду её реакцию.
— Всё... более чем нормально, — прошептала она в его мокрую от пота футболку.
Он отстранился, посмотрел ей в глаза, оценивающе, и увидел в них ответ — всю ту любовь и благодарность, которые она не могла выразить словами. Он кивнул, коротко, и его рука на секунду снова поднялась к его косичкам — теперь уже как к их общему, публично объявленному секрету.
— Пошли домой, — сказал он просто. — Эти, бля, косы уже спать хотят.
И она рассмеялась, понимая, что для всего мира он только что приоткрыл дверь в свою личную жизнь, а для неё — распахнул её настежь. Он носил её любовь, заплетённую в волосы, и теперь об этом знали все. И в этом не было ничего страшного. Было только право.