3
Три месяца спустя.
Это срок, за который привычное становится ритуалом, а новое — почти родным. Для Златы эти девяносто дней промчались в вихре звуков, ночных поездок, студийных сессий и тихих, по-настоящему дружеских посиделок. Она перестала быть «новой диджеихой» или «приглашенным специалистом». Для узкого, тесного круга «Молодой России» она стала просто Златой. Своей.
Ее телефон был забит смешными мемами от Артёма, голосовыми от Вадима (где он под гитару напевал новые идеи), вопросами от остальных о музыке для той или иной тусовки. Она была своим человеком за пультом на каждой закрытой вечеринке, где Глеб мог позволить себе просто сидеть в углу, не включая «режим артиста», а просто быть Глебом — интровертом, уставшим от чужих взглядов.
И да, были воспоминания. Те самые, странные и теплые, которые стирают профессиональные границы.
Как-то раз после долгой, импровизированной студийной ночи, когда все были выжаты, но довольны записанным материалом, они вывалились на рассвете на пустынную улицу. Машин такси поблизости не было, а спать хотелось всем. Злата, единственная, кто не позволял себе лишнего во время работы (ее самостоятельность и спокойный рассудок стали притчей во языцех), взяла ключи у Артёма.
— Давайте, я довезу кого смогу, — сказала она, садясь за руль чужой машины.
Глеб, почти отключившийся от усталости и пары бокалов виски, молча забрался на заднее сиденье. Через пятнадцать минут, на повороте к студии, где ему нужно было забрать забытый ноутбук, Злата посмотрела в зеркало заднего вида. Светловолосый, с мягкими чертами лица в расслабленной дремоте, он сидел, привалившись головой к стеклу. Но на очередной кочке его голова съехала вниз и мягко упала ей на плечо, а потом, будто найдя удобное место, сползла к ней на колени. Он спал глубоко, как ребенок, его легкая щетина щекотала ее джинсы. Она вела машину предельно осторожно, стараясь не разбудить, а Артём на пассажирском сиденье ловил ее взгляд в зеркале и усмехался, делая вид, что не замечает. Она чувствовала странную смесь неловкости и теплой, почти сестринской заботы. Это был не Фараон, звезда русского рэпа. Это был Глеб — уставший, доверяющий ей настолько, чтобы уснуть в такой уязвимой позе.
Были и слухи. Конечно, были. «Личный диджей Фараона? Да они точно спят вместе!» — шептались в узких кругах. Кто-то даже клялся, что видел их вдвоем глубокой ночью в каком-то круглосуточном кафе (они заехали за кофе для всей студии). Злата сначала пыталась парировать шутками, но потом перестала. Пусть говорят. Правда была куда интереснее выдумки.
Правда заключалась в том, что она стала их талисманом. Их вдохновением, как однажды в шутку обмолвился Вадим, и шутка прижилась. Она не писала тексты, но она чувствовала музыку. Она могла, услышав сырой бит, предложить неочевидный сэмпл — обрывок мелодии из старого советского мультфильма, запись уличного шума, странный синтезаторный переход. И Глеб, прагматичный и творческий одновременно, часто хмурился, слушал раз за разом, а потом говорил: «Да, оставь. Это работает». Она помогала выстраивать атмосферу в студии, ту самую, в которой жесткие и бескомпромиссные творческие решения рождались легче. За три месяца с ее участием, прямой или косвенной, было записано и сведено материала на целый альбом. Негласно ее имя уже значилось в кредитах будущих релизов.
И Глеб... Глеб изменился. По отношению к ней. Его сдержанность и прямолинейность никуда не делись. Он никогда не был сладким или многословным. Но исчезла та начальная стена, холодок отстраненного анализа. Он мог, проходя мимо, бросить ей банку холодного кофе со словами «держи, а то уснешь». Мог спросить ее мнение о каком-нибудь новом треке незнакомого ей экспериментального исполнителя, внимательно выслушивая ее немного сумбурный, но эмоциональный ответ. Он стал относиться к ней спокойно. Без напряжения. Как к части рабочего и, что важнее, человеческого процесса. Как к другу. Почти как к подружке, которую все в их компании искренне полюбили.
Однажды, после особенно удачной сессии, когда все просто сидели в студии, разговаривая ни о чем, Глеб, разглядывая обложку какого-то старого винила, вдруг сказал, не глядя на нее:
— Спасибо, кстати, за тот раз. Что довезла. Я потом отключился полностью.
Злата, удивленная, что он вообще это помнит, махнула рукой.
— Не за что. Всегда пожалуйста.
Он на секунду поднял на нее зеленые, задумчивые глаза и чуть заметно кивнул. В этом кивке было больше признательности, чем в любой официальной благодарности.
Сидя теперь в своей хамовниковской квартире, разбирая новые семплы, Злата ловила себя на мысли, что улыбается. Просто так. Легкая, искренняя улыбка освещала ее естественные, мягкие черты. Она смотрела на дождь за окном, который больше не казался символом рутины. Он был просто дождем. А ее жизнь... ее жизнь была наполнена смыслом, доверием и этой странной, шумной, талантливой семьей, которую она не искала, но которую обрела. Она стала их Златой. И это было лучше любых слухов о романе. Это было реально.