Эпилог 2
Спустя 25 лет после возвращения
— Это всё? — спросил сын, поднимая коробку с надписью «Хрупкое».
— Почти. В сарае ещё инструменты. Заберёшь?
— Нет. Пусть останутся для будущих жильцов. У меня в Меллоу-Крик своих много.
Я кивнула и на мгновение остановилась в дверном проёме, провела взглядом по дому. Солнечный свет скользил по полу, по коробкам, по стенам, где раньше висели фотографии.
Джоэл-младший направился к машине. Я положила термос с кофе в сумку и вышла за ним. Закрыла дверь. Ключ повернулся с лёгким щелчком и я положила его под коврик. Управление Джексонвилля знает, где его найти. Я им говорила.
Сын захлопнул багажник и задержался, глядя на ферму. Он не жил с нами с тех пор, как Джоэл выделил ему ту самую квартирку в рабочем квартале. Но он часто приезжал. Он рос здесь. Здесь прошло его детство. И здесь же прошли мои лучшие годы. Годы всей нашей семьи.
Он стоял молча, с выражением взрослого человека, принимающего значимость момента. Затем обернулся ко мне и сказал:
— Это правильно, что мы отдали ферму. Она нам больше не нужна. Здесь будут жить другие. Работать. Растить своих детей. Стай сказал, что завтра же сюда заедет многодетная семья с опытом ведения хозяйства.
Он был очень ответственный и основательный — в нём с каждым годом становилось всё больше от отца.
Черты лица стали более резкими, по-мужски грубыми с аккуратной щетиной. Взгляд спокойный, но с тем самым характерным прищуром, который, казалось, умел просматривать людей насквозь. Волосы он теперь носил чуть длиннее, чем раньше, собирал в небрежный пучок на затылке (в этом было что-то от Томми). И на его загорелых руках красовались татуировки. Раньше они меня пугали. А теперь... начали нравиться.
— Конечно, место не должно пустовать. Особенно такое замечательное, — сказала я, втянув воздух. Запах в этот момент ощущался как-то по-особенному.
— Мэгги всё уже подготовила, — Джоэл бросил взгляд на дорогу. — Дважды прошлась с отрядом по пути между Меллоу-Криком и Джексонвиллем. Там чисто.
— Конечно. Как всегда — всё сама, всё вперёд, — я всегда очень за неё беспокоилась. Иногда она бывала чересчур дерзкой и отважной.
— Да-да. Боевой ниндзя, — фыркнул сын. — Я ей сказал сидеть на месте. Увижу — сделаю выговор. Мелкая пигалица.
Он говорил это с нежностью. Хотя разница между ними всего год, относился к ней так, будто она до сих пор ходит в леопардовых сапожках и розовом комбинезоне с ушками.
— Мы со Стайем распорядились, чтобы нас проводил отряд и одна вертушка. Это более чем.
— Какие новости из Меллоу-Крик?
— Там дел — поле непаханое. Придётся поработать на износ, — сказал он с лёгкой усмешкой, но тут же стал серьёзным и отвёл взгляд в сторону, нахмурившись.
— О чём ты переживаешь? — спросила я осторожно, на что он поджал губы.
— У вас всё хорошо с Ангеликой? — предположила, что его смятение может крыться именно в этом.
Мой сын несколько дней назад сделал ей предложение.
— Я её очень люблю... — сказал он тихо. — Но иногда думаю: а вдруг она просто... ещё не до конца понимает, чего хочет? Ей всего восемнадцать. Насколько взвешено её решение или это... не знаю... просто увлечение? Влюблённость?
Он повернул голову — и в этот момент в нём было столько Джоэла... Скоро он будет его точной копией.
— Я была немногим старше, когда встретила твоего отца. Мне было всего двадцать один.
Я улыбнулась, вспоминая ту первую встречу, в которой было больше крови и лютой опасности, чем романтики.
— Конечно, молодость часто бьёт через край. Чувства могут быть порывистыми, основанными на гормонах, ветреными. Но иногда, Джоэл, всё бывает иначе. Иногда человек любит один раз и по-настоящему глубоко. Я видела, как она смотрит на тебя. В её взгляде нет игры, нет наивности. Там взрослое чувство. Ответить на свой внутренний вопрос можешь только ты. Но я думаю... она действительно хочет стать твоей женой. Потому что любит.
Он кивнул, выдохнул и спросил:
— Ты точно всё взяла?
— Да.
— Можем ехать.
Он открыл мне дверь. Я села на переднее сиденье, он обошёл машину и устроился рядом. Автомобиль мягко тронулся с места, скользя по улицам родного Джексонвилля.
Окно у водительского сиденья приоткрыто. Его волосы треплет лёгкий ветерок, и они падают ему на лоб и на скулы. У него красивые волосы — густые и непослушные. И седина ему идёт. Виду гордости придаёт, как будто и без того её в нём мало. И я вновь ощутила желание коснуться этих волос, зарыться в них пальцами, как тогда, во время нашего поцелуя...
— Ну как тебе?
Опять прочитал меня изнутри. Щёки запылали, и стало не по себе.
— Город. Как тебе он? — перевёл взгляд с меня на дорогу.
Вот почему медленно едет. Хочет мне город показать, который он сам и отстроил. За окном проносились дома, заборчики, различные строения, люди. По пути показалась ферма. Даже две фермы. В парке возводят беседку. Прекрасный город. Но я лучше брошусь под колеса его машины, чем скажу ему об этом.
— Чего язык проглотила?
— Ты сказал молчать, вот я и молчу.
Рассмеялся, слегка откинув голову назад.
— Хорошо. Можешь не молчать. Говори, почему губы надула.
Вот она я... Молодая девочка, в огромной куртке Джоэла, с банкой тушёнки под мышкой — бегу радостная домой с бара. Вот я, смеющаяся, иду по этой же улице с Драгмар, толкая перед собой коляску, в которой сидят мои дети. Вот Мэгги тянет руки к ветке рябины, а Джоэл-младший делает вид, что он уже большой и совсем не хочет держаться за мамину руку. Вот у Столовой к нам подбегает Ыш, упирается влажным носом мне в ногу, и я тянусь почесать его за ушком.
Когда показался наш первый дом, у меня защемило в груди.
Вот Джоэл, всё в той же клетчатой рубашке, идёт ко мне и улыбается взглядом, в котором весь мой мир.
Машина остановилась.
— Тебя подождать? — спросил сын.
— Нет. Не надо.
— Я вернусь за тобой через час вместе с Ангеликой. Хорошо?
— Да, сынок.
— Будь готова.
Я вышла из машины и, глубоко вздохнув, направилась к дому.
Джоэл умер шесть лет назад.
Дом встретил меня безмятежной тишиной. Той саднящей, что появляется там, где когда-то было много жизни и звуков. В камине — лишь серая сажа и лёгкий слой пепла. А когда-то здесь горел огонь.
Я прошла по комнатам, чувствуя, как внутри всё дрожит и сжимается. Боль и нежность ходили рядом, рука об руку. Всё здесь было частью меня — и всё уже не моё.
Поднялась на второй этаж, ступени поскрипывали под ногами.
Я открыла дверь нашей спальни. Воспоминания уносят в ту самую последнюю ночь, где собрались самые близкие для того, чтобы остаться с Джоэлом до самого конца.
Он лежал в кровати, очень бледный, со впалыми щеками, но до сих пор держащийся с достоинством. Сильный... какой же он сильный. Любовь моя. Но ему больно. Я вижу. Я это чувствую сама, кожей, сердцем, потому что мне больно вместе с ним.
Элли простилась первой. Держалась как боец — с выпрямленной спиной, сдерживая слёзы, кивала, слушая его, и даже попыталась улыбнуться, горько. После отошла к Дине и та её обняла.
Мэгги... Мэгги сдерживалась до последнего, но, подойдя, разрыдалась прямо у него на груди. А Джоэл гладил её по волосам, целовал в висок, как когда она была совсем маленькой.
— Моя маленькая.... Папа всегда будет приглядывать за тобой. За моей принцессой...
Целовал и целовал её, успокаивая.
— Джоэл, сынок... — он притянул к себе сына — Подойди. Дай мне клятву, что будешь защищать моих девочек также рьяно, как я всегда защищал вас.
— Отец, я клянусь!
Он ещё что-то говорил им обоим. Обнял, как в последний раз — потому что это и был последний раз. Дети отошли и Джоэл посмотрел на меня, а у меня перед глазами пелена туманная.
— Селена, иди ко мне, моя девочка.
Не чувствуя своих ног, через силу дыша, я оказываюсь сидящей на кровати, рядом с ним.
— Любимый... — голос ломается, руки дрожат. — Я не хочу так... Я...Ты умираешь...
— Я намного старше тебя и мы оба знали, что я уйду первым.
Достаю шприц и ампулу с морфием.
— Положи это. Побудь со мной, Птичка.
— Я вколю тебе обезболивающее и тебе станет легче, — слышу свой голос, он что-то то говорит странное, а я вижу, как Джоэл играет мне на гитаре сидя в своём кресле на крыльце нашего дома, как несёт на руках в нашу спальню, где мы долго занимаемся любовью. — Боль уйдёт, ты не будешь ничего чувствовать.
Джоэл перехватил мои руки своими холодными ладонями.
— У меня мало времени. Не трать его на ерунду, любимая.
— Ты обещал мне, что никогда не оставишь, — простонала я, глядя ему в глаза. — Ты обещал, что будешь любить меня вечно!
Резко привлек к себе, а я впилась онемевшими пальцами в воротник его рубашки, с ужасом слыша, как его сердце слабо бьётся, его практически не слышно.
— Я люблю тебя, Селена. Всегда любил. С первого дня как увидел. С первого взгляда. Моя любовь к тебе вечна.
— И моя к теебеее, — очень тихо, хриплым протяжным воем, сильнее сжимая пальцы на его рубашке. — Неужели это всё? Где наш счастливый конец?
— У нас было почти двадцать лет рая, — он пытается улыбнуться, и от этого моя душа рвётся на куски. — Долгие годы сплошного счастья. Это мой самый счастливый конец.
Я смотрю ему в глаза, вижу, как морщится его лицо от боли, как сжимаются челюсти — он борется, как всегда боролся за нас, за меня. Но я вижу... Вижу, как болезнь побеждает.
— Я благодарен, что болезнь забрала меня раньше, чем я стал дряхлым и беспомощным стариком.
Целую его виски, вдыхая запах, понимая, что больше его никогда не почувствую.
— Я люблю тебя любым! Стариком, дряхлым, инвалидом. Любым! Если бы ты позволил попробовать тот способ лечения, он мог бы подействовать...
— Упрямая моя девочка... Он бы не подействовал, а сделал бы из меня овоща. Ни за что.
Меня разрывает всю внутри от боли, от нее жжёт всё тело, разъедает живьем, и я задыхаюсь от этой пытки.
— Нет... — стону в его губы, дрожа от слёз, целуя его влажные от испарины щеки. — Я не смогу без тебя. Не бросай меня, Джоэл! Я БЕЗ ТЕБЯ НЕ МОГУ!
— Сможешь. Ты будешь не одна. С тобой будут наши дети — Джоэл и Мэгги... И их дети. И дети их детей.
— Но не ты...
— Какая же ты красивая... — гладит меня по волосам и кусает свои губы от боли. Я это вижу. Я сама чувствую его боль. — Девочка моя...
Я водила по холодным щекам дрожащими пальцами.
— Я не стану жить без тебя. Моё сердце разорвётся само, как только остановится твоё.
— Нет, Селена! — его голос ломается, но он силится говорить. — Тебя ждёт ещё целая жизнь впереди с нашими детьми. Ты должна быть сильной, любимая.
— Я думала, что когда этот момент настанет, я смогу подобрать слова и быть сильной. Но я не могу... Я не смогу без тебя. Меня без тебя просто нет, — сжимаю его запястья, сплетаю пальцы с его пальцами.
— Ты моя кровь, моя жена, моя жизнь и проживёшь её остаток за нас обоих. Ты ещё молода... ты устроишь свою жизнь. Ты будешь счастлива, Селена. Слышишь, меня?! Ты умрёшь в своей постели будучи очень старой женщиной, держа за руку наших детей, в окружении наших внуков и правнуков. А я дождусь тебя, любимая, дождусь тебя там, за чертой и уведу тебя в красивый сад, где нет шипов терновника.
Его тело выгнулось дугой от боли, глаза закатились, но он силой воли удержал себя, а я прижалась к нему ещё крепче, покрывая его лицо поцелуями, сжимая его плечи, в попытке не дать ему уйти.
— Я и не думал, что умирать это так больно... Чёрт, какая же это адская боль...
— Позволить ввести тебе обезболивающее! Молюююю.... — я тянусь к морфию.
А муж снова схватил меня за руки и потянул на себя.
— Нет... — слабо качает головой. — Я хочу умереть в полном сознании... Смотреть на тебя, как сейчас. Видеть мою Птичку. Слышать, как ты говоришь. Моя удивительно красивая девочка...
Его голос такой спокойный. А у меня внутри всё корчится. Я вздохнуть не могу от этой агонии.
Гладит меня холодными ладонями по голове.
— Как же я без тебя... — хрипло, потому что внутри воздуха нет.
— Наслаждайся каждым мгновением жизни. Не торопись ко мне. Я тебя дождусь.
Я зажмурилась и почувствовала, как слёзы разъедают мне глаза, а грудную клетку прожигают дыры.
— Поговори со мной.
Он прощался со мной, а я сходила с ума. Мне казалось, я умираю вместе с ним. Пальцы сводило от крепкости наших объятий.
— Ты — вся моя жизнь. Моё всё. Моё сердце, мой дом, моя судьба. Мой воздух. Я была счастлива, потому что ты был рядом. Каждый миг с тобой — это целая жизнь... Люблю тебя за каждое утро, за каждую ночь, за каждое «Птичка», которое ты мне говорил. Если бы пришлось пройти всё сначала — я бы всегда выбрала тебя.
Его ладонь медленно поднялась, дрожащими пальцами он провёл по моему лицу, по бровям, по глазам. Боже. Какие холодные у него руки — лёд.
— Как же я тебя люблю.... — его рука упала. У него больше не был сил.
— Джоэл... — я обхватила её, и прижала к губам, пытаясь согреть.
— Я в Бога поверил... — хрипло шепчет, — ... потому что у меня была ты.
Смотрю в любимые глаза, а под ними сбегают прозрачные дорожки из слёз, как иней на стекле.
— Лети, моя Птичка... Размахивай крыльями так, как ты умеешь и не бойся высоты.
— Я люблю тебя.
— А-а-а! — вскрикнул он и сцепил зубы. Его тело дернулось, голова откинулась, но он с усилием воли повернул голову и посмотрел на меня, встретился со мной глазами.
Он попытался выговорить: я всегда буду любить тебя. Но не смог.
А потом он выдохнул то, что будет давать мне силы до конца моих дней:
— Живи, Селена.
— Я люблю тебя я люблю тебя я люблю тебя...
В комнате давно уже слышались слабые вскрики, шорохи, шёпот, часы тикали в такт его сердцу. А потом уже не в такт.
— ..... я люблю тебя я люблю тебя.... — я шептала и шептала, — ... я люблю тебя я люблю тебя...
И я повторяла, пока моё отражение не застыло в его глазах — навечно.
Я взяла маленькое пёрышко в пальцы, которое тихий ветер норовился сдуть с перил на заднем крыльце. И по тропинке прошла в сад.
Там, под сенью сахарного клёна — того самого, что шумит даже при лёгком ветерке, будто шепчет что-то своё — было наше место. Самое красивое. Самое спокойное.
Я опустилась на колени и положила пёрышко на землю, а потом поцеловала надгробие.
Джоэл Миллер
Любимый муж, отец и брат
— Я бы пришёл за тобой куда угодно, из-под земли бы тебя достал. Ты настолько моя, что отныне я сам себе не принадлежу. И я бы там не погиб. Выкинь эту мысль из головы. Меня умертвить можно только одним способом — достаточно лишить тебя жизни и я сдохну сам. Пока бьется твое сердце, Селена, считай, я бессмертен.
Ты здесь.
— Здравствуй, любимый.
Тонкий ветер тронул мои волосы, точно твоя рука. Я провела пальцами по выгравированному имени на камне.
— Ты меня дождись, слышишь? И мы пойдём с тобой туда, где нет ни шипов, ни боли. Где расцветает наш сад и где наш дом.
Пёрышко лесной синички сдуло ветром и оно закружилось в воздухе, затерялось среди листвы.
— Я найду тебя, любимый. Обязательно найду.
Я пошла через сад к дому, чтобы в последний раз проститься и с ним.
Благоухание цветов, жужжанье пчёл среди роз. Яблони, высокие осины и серебристые ели. Между кустами — мята и васильки. И ещё — гибискус, а по стволу черёмухи высоко вьется бугенвиллея, тянется к солнцу своими алыми лепестками. Пушинка чертополоха проплыла мимо, упоённая тёплым ветерком.
Как хорош сад, как полон жизни. Всегда бы смотреть, как пробиваются ростки, как всё достигает расцвета, меняется, увядает... и появляются новые ростки, неустанно вершится тот же вечный круговорот.
Пора уже проститься с Джексонвиллем. Давно пора. Пусть круговорот возобновят новые люди. А я вернусь сюда только за тем, чтобы оказаться рядом с тобой, в этой земле. На этом месте.
Ничего не могло быть иначе. Я благодарна за каждый поворот судьбы. За всё. За боль, за мою любовь и я ни о чём не жалею.
Птица с шипом терновника в груди повинуется непреложному закону природы; она сама не ведает, что за сила заставляет её кинуться на острие и умереть с песней.
В тот миг, когда шип пронзает ей сердце, она не думает о близкой смерти, она просто поёт, поёт до тех пор, пока не иссякнет голос и не оборвется дыхание. Но мы, когда бросаемся грудью на тернии, — мы знаем. Мы понимаем. И всё равно — грудью на тернии. Так будет всегда.
КОНЕЦ