Алессия

     Следующие три дня прошли в непрекращающейся суете вокруг больных воспитанниц, у которых как выяснилось , была лихорадка, привезенная во Флоренцию купцами и каким-то неведомым образом попавшая в приют. Девочки чувствовали себя значительно лучше, жар практически у всех спал, но Алессия продолжала хлопотать у кроватей больных , наравне с сестрами. Выносила горшки, приносила из столовой рисовый бульон, отвар ивовой коры и стеблей малины, обтирала пылающие тела. Поначалу Алессию отправляли прочь, но когда она то и дело, появлялась вновь, просто закрыли глаза. Всем было понятно насколько она привязалась к своим ученицам, а слова и увещевания здесь просто не имели смысла.
    Два дня назад в приют снова приходила Лукреция. Она давно оставила свои попытки вернуть подругу домой и на этот раз просто принесла ей несколько новых платьев, розовое масло и лимонный лосьон.
— Ты к нему несправедлива. — умоляюще произнесла Лукреция.
— Лу, ты ничего не знаешь. — Алессия покачала головой.
— Возможно. Но я знаю что он страдает.
— Настолько сильно, что одарил своим семенем другую женщину? — возмутилась Лесс.
— Самуэль практически не бывает в том доме. Чаще ночует в больнице чем в палаццо Инганнаморте. А ребенок.. — она замялась. — следствие первой брачной ночи, когда казалось что жизнь кончена.
— Прекрати. — прервала Алессия, не желая говорить об этом.
Лукреция рассказала, что встретила Самуэля в больнице Санта-Мария-Нуова, когда была там со своей няней Бениньей и немного поговорив, узнала что между ними произошло.

     Лесс не хотела слушать. Злилась на себя, что верила тому, во что хотелось верить, что позволила Самуэлю обмануть себя, цеплялась за иллюзию, в которой так отчаянно нуждалась: будто он ей верен, являясь жертвой неподвластной ему ситуации. Будто их чувства выше всего, что с ними случилось или могло случится. Ведь он к тому же ее брат, для которого Лесс важнее всех на свете. Но теперь она посмотрела на него в ином свете, увидев в нем не идеального возлюбленного, чье сердце принадлежало лишь ей одной, а просто человека со своими желаниями и потребностями, которые к ней имели отношения лишь отчасти. Как она могла быть настолько глупой, чтоб решить будто Самуэль ди Джованни де Риччи не прикасается к своей супруги, не спит с ней в одной постели и не балует своим внимание. Осознание этого причиняло острую боль, а картинки рисуемые ее воображением впивались ей в память словно занозы. Она воображала как он смотрит ей в глаза, такие же черные как у него самого. Как берет ее лицо в свои ладони и целует, вкладывая в это всю свою страсть. Как кладет ее на холодный шелк брачного ложа и она утопает в его объятиях.
Мысли эти были невыносимы. Но однажды представив, она больше не смогла отделаться от них и всё время они сменяли одна другую, вызывая щемящую боль в сердце, иногда судороги и полную потерю аппетита.
Прошлой ночью, Алессия проснулась тяжело дыша. Ночная рубашка была мокрая от пота, а сердце колотилось как сумасшедшее. Во сне она была в палаццо Инганнаморте, стояла на заросшей жасмином лоджии и видела через распахнутые двери балкона напротив, как молодожены предаются любовным утехам, не зная что она за ними наблюдают. Раскрасневшиеся лица, потные тела и счастливые взгляды устремленные друг на друга.

    Стараясь отогнать от себя эти мысли,  Алессия вышла из лазарета в длинный коридор, неся в руках кувшин с остатками теплого жаропонижающего отвара. Неожиданно почувствовав головокружение, она прислонилась к стене, затем резкая боль пронзила ее живот, ноги и руки словно онемели. И в следующее мгновенье тишину расколол оглушительный грохот, который отозвался эхом от каменных стен. А выпавший из рук кувшин, разлетелся по полу на мелкие осколки. Она пыталась дышать глубже, не понимая что с ней такое. Но в следующую секунду боль снова пронзила ее и накатывала, подобно раскату грома, который зарождается где-то в тяжелых дождевых облаках и постепенно усиливается, пока не достигнет наибольшего размаха, а затем затихает.
Алессия услышала тяжелый звук быстро приближающихся шагов и едва успела поднять голову и взглянуть на напуганную управляющую приютом, как новый раскат боли, скрутил ее пополам. Лицо Лесс покрыла испарина, а руки и ноги дрожали как у больного хореей. Из груди и крепко сжатых челюстей вырывались звуки, похожие на сдавленные стоны. Желудок свело судорогой, а во рту появился кислый привкус рвоты.
—  Во имя всех святых! — воскликнула сеньора Бенигна, приближаясь к Алессии.
Девушка открыла было рот, собираясь сказать что-то, но очередной раскат еще более сильной боли лишил ее способности говорить. Она согнулась, прислоняясь ноющей поясницей к стене и прижимая руки к животу. Превозмогая боль, Алессия еще раз взглянула в глаза управляющей, в которых четко читались сострадание и ужас. В следующее мгновенье Лесс почувствовала мокрое тепло, сползающее по внутренней части бедер и отчетливый металический запах. Опустив голову и окинув себя осторожным взглядом, Алессия увидела как на платье расцветает почти черное кровавое пятно.
— Нет. — вырвался у нее душераздирающий крик.
Задыхаясь от боли и отчаяния, Лесс поняла, что теперь она и есть открытая кровоточащая, без надежды на заживление, рана. А затем исчезла Бенигна Фарина, исчез коридор и белые стены, веки ее закрылись и она провалилась в мягкую темноту.

 
— Сколько я здесь? Что со мной? — спросила Алессия, с трудом открывая глаза.
Она осмотрела помещение. Белые стены, выбеленные потолки и длинный ряд пустых кроватей помогли понять, что она в лазарете. Но не в том где были больные воспитанницы, а во второй комнате, которая обычно была заперта.
— Недолго, — ответила синьора Бенигна, которая читала Библию, сидя на стуле у ее кровати. — Со вчерашнего вечера.

Алессия попыталась встать, приподнимаясь на локти и вдруг сильнейший раскат боли в животе уложил ее обратно. Она с силой втянула воздух в легкие и громко рывками выдохнула, начиная припоминать о том, что произошло. Лесс откинула голову на подушку и почувствовала как слезы покатились из уголков ее глаз по вискам, затекая в уши.
— Что случилось? — еле выговорила Алессия и замолчала, понимая что сейчас разрыдается.
— Алессия, прошу тебя, не мучай себя. Отдохни еще. Поспи. Сейчас придет доктор и всё тебе объяснит. Договорились? — спросила синьора Бенигна.
Девушка просто промолчала, уставившись в потолок. Потом закрыла глаза, пытаясь ни о чем не думать, но ничего не вышло. Внутри всё переворачивалось и в глубине души она знала ответ на свой вопрос. Но как теперь с этим жить?!

     Через некоторое время дверь распахнулась и в лазарет вошел доктор. Лесс не сразу решилась посмотреть на него, внезапно нахлынувшее чувства стыда обуяло ее.
И только когда он обратился к ней, Алессия подняла глаза. Это был пожилой мужчина с седой завивающейся бородой, кустистыми бровями и внимательными добрыми глазами , облаченный в синюю врачебную мантию.
— Надеюсь вам уже лучше. — вежливо осведомился он. — Ребенка увы больше нет, но ваша жизне вне опасности.
— Ребенка? — переспросила она, с налитыми кровью глазами, чувствуя как внутри что-то умирает.
— Вы не ослышались. — кивнул доктор. — Вы что же не знали?
— Нет. — Лесс судорожно закачала головой.
— Ну как же , милочка? У вас ведь прекратились женские дни уже как несколько месяцев к ряду.

И только сейчас до нее дошло, что ребенок все эти месяцы уже был с ней. Что она была не одна, он жил в ней, нуждался в ней и существовал благодаря ей. Как она могла не заметить, не почувствовать?! Шок немного притупил чувства, но осознание жестокой реальности так больно вонзилось в сердце, что с трудом сдерживаемые слезы , брызнул из глаз.

— У меня и раньше такое бывало. — с трудом ответила Алессия.

Доктор удивленно поднял брови и снисходительно посмотрел на нее.

— В моей практике такое впервые. — заключил он.
— Но почему это случилось? — спросила Лесс.
— Потому что ты совсем ничего не ела, плохо спала и никогда себя не жалела. — вмешалась синьора Бенигна. — Особенно эти последнии дни.

— Сильные нервные потрясения так же могут сыграть недобрую службу. — добавил доктор и немного помолчав, добавил. — Я оставлю все рекомендации сестрам. Еще пару дней придется полежать здесь.

Доктор попрощался с управляющей и собирался выходить, когда Алессия окликнула его.
— Почему так больно? — спросила она, задыхаясь от сильной боли, терзающей ее чрево. 
— Срок не  такой уж и малый, Алессия. И я право , никак не возьму в толк, как ты не поняла. Когда ты потеряла сознание плод размером со зрелый лимон покинул твое тело.  — объяснил он. — Мне очень жаль.
    С минуту он постоял молча, видя как горя заполнило ее до краев. Потом достал из кармана пузырек с белым порошком и высыпав в стакан с водой, дал ей выпить.

   Дни и ночи проплывали в густом тумане ОПИУМА, который стирал грань между реальностью и сном.
Темные фигуры склонялись над ней, сновали по комнате, точно призраки. Отдаленные шаги, еле слышные знакомые голоса, звон склянок. Обжигающие прикосновения к ее лицу, к телу. И такое бескрайнее, такое избавляющее спокойствие принимало ее в свои объятия. Что, казалось, она затерялась в этом сумраке, проваливалась в бурлящую темноту. Где единственным ее желанием было неспешно покачиваться на волнах в такт своему еле уловимому дыханию, замедленному биению сердца навстречу бесконечности.

Где-то  рядом слышался голос Лукреции, словно она склонилась к ее уху и шептала что-то. Слов невозможно было разобрать, сложно было думать, складывать воедино слова застревающие и разрывающиеся в густом тумане. Девушка хотела открыть глаза и посмотреть, но веки налились  свинцовой тяжестью, словно кто-то положил на них по золотому флорину. Алессия слышала свое имя, кто-то звал ее, но почему-то растянутые звуки казались не совсем такими , как она привыкла и едва узнавала их. А может это не на самом деле и просто сон, иллюзия, следствие наркотического дурмана. Возможно Лукреция ей приснилась и всё остальное тоже.
Кто-то пел ей колыбельную. До боли знакомая мелодия и бархатистый голос полный нежности, пытался успокоить, утешить ее. Но память не позволяла извлечь из ее глубин, прекрасный женский облик. Тело казалось невесомым, руки и ноги словно парили в воздухе, а голова , казалось, покоилась на чьей-то могучей груди. Где-то далеко, вне времени и вне пространства.

   Когда действие лекарства закончилось, всё тело саднило, ныло и нестерпимая боль и пустота во чреве, разрывали изнутри. Горе накатывало волнами, и начиная задыхаться от бессилия, Алессии хотелось выть.

    Моментами, в короткие перерывы между опиумным помутнением сознания, ее тоска сменялась горячим нестерпимым стыдом. Она не осмеливалась взглянуть в глаза синьоре Бенигне, доктору, сестрам ордена Святейшей Аннунциаты и даже соседке по комнате Джулии Нери, которая часто захаживала ее навестить. Тошно было представить, какой грязной и падшей она выглядела в их глазах.
А что если они спросят? Как она скажет что он был результатом кровосмешения, страшного греха?

     Как-то, еще очень давно в другой жизни, ей пришлось услышать сплетни прислуги, что от подобного рождаются существа с раздвоенными языками, хвостами, одним глазом или туловищем животного, подобно циклопу или кентавру, про которые она читала в детстве. Но она не верила этим глупостям, больше похожим на страхи аскетичных дев. От любви рождается любовь, в другое она отказывалась верить. Но , вероятно, если кто-то из сестер узнает, к ней и близко не подойдут, побоявшись подхватить заразу греха.

Доведя себя до исступления, тяжелыми мыслями, Алессия начала плакать. 
— Дайте мне умереть. — умоляла девушка.
— Дитя, так нельзя,  тебе нужно обратиться к Господу. —  сказала сестра, — Помолись, милая. Попроси Всевышнего о том, чтобы глаза твои не переставали видеть хорошего, чтобы сердце твое было способно прощать, чтобы разум твой забывал всё плохое и жил дальше и чтоб душа твоя больше не отворачивалась от Бога.

Алессия словно не слышала, тогда она  подошла к кровати и постукивая по коричневому стеклянному бутыльку, насыпала  в стакан с водой белый порошок. Взгляд Алессии упал  на прозрачный стакан, в котором образовалась мутная воронка, от быстрого помешивания ложкой. 
— Выпей это, — сказала она. — тебе нужно поспать.
Сестра слабо улыбнулась и протянула Лесс руку, помогая привстать. Затем девушка дрожащими руками взяла стакан и залпом выпила очередную дозу терпкой на вкус мутной жидкости, проронив несколько капель на одеяло.