Алессия

Самуэль проснулся рано утром, от солнечного света, проникавшего в комнату золотистыми лентами, сквозь неплотно закрытые оконные ставни. Льняная рубаха была мокрая от пота и прилипла к телу. Голова болела от выпитого накануне лаймового ликера, с которым они с Сандро, слегка перебрали в таверне "Золотой телец". Тошнота подступила к горлу от сладкого терпкого аромата свежесрезанных бугенвиллей, занимавших все свободные поверхности спальни. Россариа любила эту приторную сладость, напоминавшую ей детство и давала распоряжение прислуге ,все имеющиеся вазы в покоях, наполнять пышными розовыми букетами. Обычно Самуэля нисколько это не волновало, но сейчас жутко раздражали пестрые пятна, от которых рябило в глазах и этот запах, от которого першило в горле.
Превозмогая боль, Самуэль повернул голову в сторону супруги, которая лежала на другом конце кровати и с облегчением  заметил, что она всё еще спит, судя по ее покойному размеренному дыханию.
    Самуэль перевел взгляд на часы, которые показывали начало седьмого. Думалось с трудом. Он попытался припомнить день недели и поняв что наступил четверг, почувствовал как приятное волнение зарождалось где-то внутри и заполняло собой всё его тело. Самуэль закрыл глаза, запустил руки себе в волосы и сжав пульсирующие виски , расплылся в довольной мальчишеской улыбке.
С недавнего времени, пятница стала его любимым временем, лучшим днем недели, которая обещала , хоть и временное, освобождение, забвение и наслаждение той единственной, которая для него запретна. Чья плоть для него, подобна яблоку из райского сада, вкусив которое, все фрукты мира потеряли для него свою прелесть. Именно в этот день они условились встречаться в диковинной лавки синьора Шиккитано.
    Самуэль понимал то, что происходит между ними - неправильно, ответственность за жену подкатывала к горлу и  душила его, как удавки. Он знал что своим безразличием причинял ей боль. Но самое страшное было то, что он вовсе не хотел останавливаться, не хотел отпускать Алессию, попросту не мог этого сделать, кто бы при этом ни страдал.
Ведь отпустив ее, вычеркнув из своей жизни, кроме руин амфитеатра его жизни, ничего и не останется. Лишь выжженные камни среди пустоши его души.
Возможно поэтому он и выбрал медицину делом своей жизни, таким образом балансируя между добром и злом, уравновешивая весь тот вред, причиненный своим ближним. Он искренне верил в исцеление души, но не от нее он хотел исцелиться, а от мук совести, что заставляет страдать Алессию и ту, которая всегда рядом, в напрасном ожидании его любви.
Иногда он спрашивал себя, что было бы, не будь Алессии в его сердце? Смог бы он полюбить Россарию так , как Лесс? Но даже мысли об этом казались ему абсурдными. Она настолько завладела им, что казалось так было всегда, еще до того как они пришли в этот мир. Она была его вселенной, его путеводной звездой, его воздухом, его светом. И от одних лишь этих мыслей, комната вокруг него, залитая солнцем в миг становилось холодной и темной.
    После водных процедур, Самуэль спешно облачился в синюю врачебную мантию из плотного шелка, с широким отложным воротником, полы который были отделаны мехом горностая, и выскользнул из покоев в длинный коридор, увешенный портретами. В галереях было наудивление тихо, не считая звука его подошв по каменному полу. Он спешил в больницу к своим пациентам и хотел как можно скорее покинуть стены палаццо Инганнаморте. Не успел он спуститься по мраморной лестнице, как с нижней аркады раздался знакомый голос:

— Неужели наш многоуважаемый доктор решил почтить нас своим присутствием? — едко протянул Ампелайо. — А я то думал все больные и убогие, таблицы мочи и  экстракты гораздо занятнее?

Самуэль посмотрел на него в упор равнодушным взглядом и тут же отвернулся.  Не считая нужным отвечать на его колкости, он пошел дальше.

— Советую тебе, умерить свою гордость. — заметил мужчина. — Гордецы как кость в горле. Она либо убивает, либо ее выплевывают.

Самуэль остановился и медленно повернулся в его сторону. Затем смерив его холодным взглядом, заговорил:

— Если вам есть что сказать мне, говорите. Либо держитесь от меня подальше.

— Нечего. Пока что нечего. — издевательски улыбнулся Ампелайо и двинулся дальше вышагивая по аркаде, делая вид что любуется виднеющимся величественным куполом Дуомо. 

Самуэль остался стоять на месте, устремив взгляд ему в спину, на которой от сквозняка гуляющему по коридору, вздымался его плащ.
Словно почувствовав его испепеляющий  взгляд, Ампелайо обернулся.

— Самуэль, ты ведь знаком с Карлосом Тьери? — сосредоточенно спросил он, словно пытаясь разглядеть что-то в его лице.

— Профессор Тьери читал у нас лекции на медицинском факультете. — спокойно ответил парень. — А в чем дело?

— Да так. Вчера он получил по заслугам. Очистился огнем, так сказать. — довольно сказал Ампелайо.

Самуэль ничего не ответил. Под пристальным взглядом собеседника, он чувствовал как гнетущее напряженное молчание пролегло между ними. Ампелайо это тоже почуял и удивленно подняв густые брови , протянул:

— Ты что же, расстроен, доктор? — Ампелайо театрально широко раскрыл веки, сверкнув ярко-голубыми глазами, как покров Богородицы.

Самуэль не видел смысла что-либо объяснять человеку, который наслаждался страданиями других, упивался своей над ними властью и словно подпитывался болью и горем в глазах людей. Он посмотрел на Ампелайо суровым обжигающим взглядом, а тот расплылся в хищной улыбке.

— Да ты расстроен. — засмеялся Ампелайо. — Ну что ж, так даже лучше.

— О чем это вы? — с ощутимой трещиной тревоги в голосе, произнес Самуэль.

— Ни о чем. — сказал инквизитор. — Занимайся своими делами, а я займусь своими. — и отойдя на приличное расстояние, добавил. — Тщеславный глупец.

Когда Ампелайо Инганнаморте скрылся из виду за углом коридора, Самуэль остался стоять. Что-то в его голосе не давало парню покоя. Он не мог разобрать, слышал ли он завуалированную угрозу или же ему показалось.
Он действительно был расстроен. Конечно Самуэль знал о том, что случилось с профессором, что его арестовали и отобрали имущество. Но в связи с собственными переживаниями он просто напросто и думать забыл об этой истории, но услышав от этого нелицеприятного человека о его сожжении, он понял что Карлос Тьери подвергался нечеловеческим пыткам в тюрьме. Иначе никто не стал бы его держать в подвалах святой инквизиции целый год. И от этого осознания, желчь подступила ему к горлу. Профессор был прекрасным добрым человеком, прогрессивных взглядов, который учил людей думать, за что, судя по всему, и поплатился.

  Спустя час Самуэль вышел из кожаного конного экипажа на площади Сан-Пьер-Маджоре, недалеко от монастыря. Яркое солнце слепило глаза, а утренний воздух, казалось, серебрился от чистоты. Прибавив шаг, парень миновал башню Донати,  двух торговцев фруктами и зеленью, бросил несколько монет двум нищим, с одеялом на плечах, покрытым грязной коростой. Затем нырнул в арку и пройдя по улице Сант-Эджидио, наконец оказался у фасада больници Санта-Мария-Нуова.
   Быстрым шагом преодолел несколько ступенек и оказавшись в холе, в очередной раз удивился как эти стены, колонны, терракотовые люнеты с изображением Пьеты, словно снимают напряжение, копившееся в нем с самого момента пробуждения. Больница была для него местом силы, где каждый камень, подобно губке, вбирал в себя его тревоги.
Самуэль прошел по длинному коридору, с проходами украшенными фресками,  поднялся на второй этаж и вошел в свой кабинет, в котором его ожидал Сандро Пачетти.
    Выделенное больницей помещение было совсем небольшое с тремя арочными окнами. Стены украшены фресками с изображением летних пейзажей, на сводчатом потолке кое-где виднелась лепнина в виде листьев аканта. И едва ли вмещала в себя два книжных шкафа, стол и узкую кровать, на которой ему бывало приходилось заночевать.
   Сандро стоял у окна, и слегка наклонившись, упер руки в оконную нишу. Его врачебная синяя мантия, в точности как у Самуэля, приобретала на солнце металлический отблеск.

— Давно ждешь? — просеял Самуэль, увидев друга.

Обернувшись, Сандро ничего не ответил и сделав несколько шагов на встречу ,  обеспокоено посмотрел ему в глаза.

—  Все в порядке? — Самуэль смутившись, сдвинул брови. — В чем дело, Сандро?

— Гиппократ, у тебя всё нормально? Никаких ведь проблем?

— Насколько мне известно, всё как всегда. — Самуэль пожал плечами и продолжил. — Я что-то должен знать?

— Не знаю, Гиппократ. Но мне показалось, что за тобой следят. Когда я пришел, то в дверях столкнулся с человеком в плаще с капюшоном. Он отчаянно прятал лицо, но я всё же немного разглядел его. И это не кто-то из наших. Незнакомец судя по всему.

— Ты уверен? — усомнился Самуэль.

От Сандро Пачетти не скрылась легкая тень тревоги во взгляде друга.  Но не успел он что-то сказать, как лицо Самуэля расслабилось и он сам, обуреваемый тревожными мыслями,  посчитал что ему показалось.

— Говорю же, что нет. Не уверен. — стал объяснять Сандро. — Но выглядело всё именно так и я стал переживать, что ты влип в какую-то темную историю. Хоть на тебя это и не похоже.

— Всё хорошо, Сандро. — Самуэль подошел и положив руку ему на плечо, весело заметил . — Твое воображение немного разыгралось, только и всего. Вероятно кто-то ошибся дверью. А может это пациент, скрывающий изуродованное лицо, сифилитическими шанкрами.

— Будь у тебя проблемы, Гиппократ, ты бы непременно мне сказал, не правда ли?

— Конечно, Сандро. От тебя у меня секретов нет.

Спустя четверть часа Самуэль оставил друга в кабинете, а сам направился на обход своих пациентов, которые уже ожидали его появления.
С необходимым набором инструментов, Самуэль вошел в мужскую палату. Едва переступив порог, он увидел сидевшего на узкой кровати мужчину, который потчевал своих соседей по комнате, придвинувшихся к нему, увлекательными историями из жизни. 

— Я смотрю вам значительно лучше, синьор Асти? — обратился Самуэль к рассказчику.

Это был бывший купец-мореплаватель, с открывшийся язвой на левой щеке, историями которого, он сам нередко заслушивался. О прекрасных девицах, что ему довелось поведать, о различных передрягах, из которых ему удалось выпутаться, о товарах и удивительных предметах искусства, которых Флоренция и не видела. Однажды синьор Асти поделился с Самуэлем историей любви с красавицей из Индии, кого по воле судьбы ему пришлось оставить, о чем и по сей день он сожалел.

— Доктор Риччи, — обрадовался пациент. — Мне и правда лучше. Хвала всем святым и вам, доктор. Ощущение что колокол звонит над моей головой прошло, да и повязка перестала мокнуть. 

— Прекрасно, — улыбнулся Самуэль. — Давайте ка посмотрим.

Он сел на край кровати, уложив больного. Аккуратно снял повязку и убрал ее в специальный мешочек, чтобы потом сжечь.
Обработал заживающуюся рану теплой водой, нанес мазь из тысячелистника и наложил свежую повязку.

Затем направился в другую палату. В ней находилось всего три человека, а остальные койки временно пустовали. Эта палата не имела ничего общего с предыдущей, в ней царила тишина и уныние. Серая, холодная, больше напоминающая гробницу.
Самуэль подошел к своему пациенту - поэту Сальваторе Барберинни. Молодой парень, его ровесниц, сын банкира, был подвержен сильнейшей меланхолии, а в добавок с рождения наделен таким недугом ,как пляска святого Витта. Парень практически не разговаривал, на вопросы не отвечал и поэтому, дав ему настой из листьев фенхеля, Самуэль удалился.

Следующий его пациент находился в другом крыле Санта-Мария-Нуова, в частной женской палате.
Когда Самуэль вошел, девушка уже ждала его.
— Как вы себя чувствуете, синьорина Каддуччи? — осведомился он.

Девушка поправила волосы, распрямила одеяло на своих ногах.

— Доктор, я ведь просила называть меня просто Мария.
На лице ее появилась кокетливая улыбка.

— Хорошо, Мария. Как ваше состояние? — Самуэль повторил свой вопрос, не поднимая головы, делая пометки в своих записях.

— Мне плохо, — ответила девушка. — Потому что ты не смотришь на меня.

Кровь застучала в висках. Неужели он правильно понял? Оторвавшись от своих бумаг, Самуэль поднял голову и посмотрел на нее. Чистые голубые глаза, щеки, не потерявшие своей детской припухлости и длинные светлые волосы рассыпаны по плечам. Это была дочь нотариуса, ребенок от первого брака, вторая жена которого всячески хотела избавиться от нее. У Марии была сломана нога и поэтому она не вставала с кровати.
    Вдруг их глаза встретились и он заметил как затряслись ее руки.

— Самуэль, поцелуй меня. — прошептала Мария.

От неожиданности , глаза Самуэля округлились и запустив руку себе в кудри он растерянно проговорил:

— Вы не здоровы. — заключил доктор. — Не понимаете что говорите.

Лицо Марии перекосило разочарованием. Но глаза  не лишились надежды.

— Ты сам не веришь в свои заключения. — она покачала головой. — Ты не такой как мой отец. И ты знаешь что я здорова и я серьезно.

Он просто сидел на краю кровати и молча смотрел на нее, не находя нужных слов.

— Каждый раз когда приходишь осмотреть меня, ты смотришь, но не видишь. И каждый раз я представляю как ты касаешься меня.

— Прекратите. — прервал Самуэль.

— Просто возьми и закрой дверь. — просила она. — Закрой , Самуэль, и я твоя. Разве ты не хочешь этого. Неужели ты не думал об этом?

— Нет. — честно признался он.

Девушка что-то говорила, а он временно провалился в свои мысли. Уши словно заложило и кроме приглушенного звона, ничего из сказанного не долетало до его понимания.
Затем когда голос ее просочился сквозь толщу белого тумана, он посмотрел на нее, но продолжал молчать. Смотрел как грудь ее тяжело поднималась и опускалась под тонкой тканью камизы, обозначая маленькие соски. На минуту он представил что занимается с ней любовью, ее гладкую кожу, покрытую капельками пота, смятую рубаху на полу палаты и чувства стыда и сожаления после, когда всё закончится.

— Мария, вы очень красивая девушка, но вы действительно не понимаете что говорите. Я ваш доктор.

— И ты самый привлекательный мужчина, который мне попадался. — она помолчала. — Самуэль,  один раз. Я прошу тебя, чтобы ты любил меня всего лишь один раз. У такого мужчины как ты , должно быть много женщин. Столько, сколько ты захочешь.

Она привстала на кровати и потянулась у нему, волосы упали ей на лицо.

— Прикоснись ко мне. — умоляла она.

Когда она потянулась к нему своей рукой, он посмотрел на раскрытую ладонь и резко встал с кровати, не смотря на отчаяние в ее голосе.

— Мария, вы не в себе! Я зайду в другой раз. — прошипел Самуэль и покинул ее палату.  

Вышел он со странным ощущение в груди. Палата Марии словно сжалось вокруг него до размеров настольного кофра. Немного постояв за дверью, он понял , что чувство захватившее его - это жалость. Которая обвила его своими клешнями и грозила раздавить. Самуэль старался избегать подобного, ведь как известно, именно жалость толкает людей на всякие глупости. На преступления против себя самого.

Затем Самуэль навестил больного сифилисом, больного подвергшегося нападению крыс, пациента, который чудом выжил после отравления мандрагорой. Время перевалило за полдень, пациенты в больнице на сегодня закончились. Самуэль даже не заметил как прошли часы. Осталось заехать в аптеку на Дела-скала, навестить синьора Скудерони, который неожиданно слег с горячкой. А ближе к вечеру наведаться в одно из религиозных братств мирян, которые сделали ему предложение стать доктором их конфратернии.