Часть 26
Наккей был наслышан о методах Спрэгга выбивать признания и пропустил эти слова мимо ушей.
— Послушайте, Шербурна я не знаю совсем. По мне, он может оказаться даже Джеком Потрошителем. И если он виновен, то ему точно не поздоровится! Но держать за решеткой его жену просто так, на всякий случай, я не позволю, так что советую попридержать коней. Вы не хуже меня знаете, что по закону замужняя женщина не несет ответственности за то, что ее заставил сделать муж. — Он переложил на столе бумаги. — У нас тут маленький городок. И грязь пристает очень быстро. Мы не бросаем женщину в тюрьму, пока на то нет серьезных оснований. Поэтому будем действовать так, как положено.
Когда сержант Спрэгг, недовольно поджав губы, вышел из участка, Наккей отправился в комнату, где доктор осматривал Люси, и вскоре появился, ведя ее за руку.
— Доктор сказал, что с ней все в порядке, — сообщил он и добавил, понизив голос: — Сейчас мы отведем девочку к матери, Изабель. Я был бы очень признателен, если ты не станешь ничего осложнять. Поэтому... как насчет того, чтобы просто с ней попрощаться?
— Пожалуйста! Не делайте этого!
— Не нужно ничего усугублять. — Вернон Наккей, который долгие годы видел, как мучается Ханна Ронфельдт, и не сомневавшийся, что она пребывает в мире печальных галлюцинаций, теперь подумал то же самое и об этой женщине.
Решив, что теперь в объятиях матери она снова в безопасности, Люси крепко прижалась к ней, и Изабель поцеловала ее в щеку, не в силах оторвать губ от нежной и мягкой кожи. Гарри Гарстоун ухватил девочку за талию и оторвал от матери.
Хотя за последние сутки все вело именно к этому и страх, что подобное может произойти, не покидал Изабель с той самой минуты, как младенца нашли в лодке, она так и не смогла с этим внутренне смириться, и ее сердце разрывалось.
— Пожалуйста! — молила она. — Будьте милосердны! — Ее голос гулко разносился по скудно обставленной приемной. — Не забирайте у меня ребенка!
Когда у нее отобрали Люси, Изабель лишилась чувств и упала на каменный пол.
Ханна Ронфельдт не находила себе места. Она постоянно смотрела то на свои часы, то на часы на камине, то на сестру, не в силах понять, сколько прошло времени. Катер ушел на Янус вчера утром, и каждая минута с тех пор тянулась целую вечность.
Казалось невероятным, что она сможет снова обнять свою дочь. С той минуты как в почтовом ящике обнаружилась погремушка, она постоянно представляла себе, как они встретятся. Объятия. Слезы. Улыбки. Ханна нарвала в саду плюмерий и поставила их в детской, так что их изысканный аромат наполнял весь дом. Улыбаясь и напевая, она везде убралась, еще раз вытерла пыль и рассадила на комоде кукол. Затем вдруг занервничала, чем будет кормить малышку, и послала Гвен за яблоками, молоком и конфетами. Не дождавшись ее возвращения, Ханна вдруг засомневалась, что может понадобиться что-то еще. Поскольку сама она ела очень мало, то решила проконсультироваться, чем кормят детей в возрасте Грейс, у своей соседки миссис Дарнли, которая воспитывала пятерых малышей. Фанни Дарнли, всегда любившая посплетничать, тут же отправилась в бакалейную лавку мистера Келли, где рассказала, что Ханна окончательно тронулась умом, поскольку готовит еду для призраков. Весть о том, что дочь Ханны нашлась, еще не разлетелась по городу.
— О соседях, конечно, не принято плохо отзываться, но, наверное, дома для сумасшедших существуют не просто так? Мне бы не хотелось, чтобы рядом с моими детьми жил человек, у которого с головой не все в порядке. На моем месте вы бы чувствовали то же самое!
Телефонный разговор был непонятным.
— Вам нужно явиться в участок лично, мистер Грейсмарк. У нас тут ваша дочь.
Билл Грейсмарк явился в полицейский участок, не зная, что и думать. После звонка ему сразу представилось тело Изабель на столе в морге, которое должны забрать родственники. Он с трудом улавливал слова, которые продолжали говорить по недавно установленному телефонному аппарату: смерть казалась самым очевидным объяснением. Только не их третий ребенок! Он не мог потерять всех детей — Господь же такого не допустит? Билл слышал, но не понимал, при чем здесь Ронфельдты, но уловил слова «Том» и «тело».
В участке его проводили в заднюю комнату, где на деревянном стуле сидела его дочь, сложив на коленях руки. Он был так уверен в ее смерти, что не смог сдержать слез.
— Изабель! Дочка! — прошептал он, бросаясь к ней и заключая в объятия. — А я так испугался, что больше никогда тебя не увижу!
И тут он заметил, что его дочь была явно не в себе: она не ответила на его объятия и не подняла глаз, а просто безжизненно обмякла — бледная и отрешенная.
— Где Люси? — спросил он сначала у дочери, а потом у констебля Гарстоуна. — Где маленькая Люси? И Том? — Его мозг снова заработал: наверное, они утонули. Неужели...
— Мистер Шербурн находится в камере, сэр. — Полицейский ставил печати на какие-то бумаги. — Его переведут в Албани после предварительного расследования.
— «Предварительного расследования»? Какого черта? Где Люси?
— Ребенок находится со своей матерью, сэр.
— Совершенно очевидно, что ребенок не со своей матерью! Что вы с ней сделали? Что все это значит?
— Судя по всему, настоящей матерью ребенка является миссис Ронфельдт.
Билл решил, что ослышался, и продолжал бушевать:
— Я требую немедленно освободить моего зятя!
— Боюсь, что это невозможно. Мистер Шербурн арестован.
— Арестован? За что, черт возьми?
— Пока за искажение сведений официальной отчетности Содружества. Неисполнение обязанностей государственного должностного лица. Это для начала. Затем похищение ребенка. И к тому же на Янусе выкопали тело Фрэнка Ронфельдта.
— Вы с ума сошли? — Билл повернулся к дочери, теперь ясно понимая причину и ее бледности, и оцепенения. — Не волнуйся, дорогая. Я все улажу. Тут наверняка какая-то ужасная ошибка! Я разберусь!
— Мне кажется, вы не понимаете, мистер Грейсмарк... — начал полицейский.
— Вы, черт возьми, правы — я ничего не понимаю! И вы за это ответите! Держать мою дочь в полицейском участке из-за какой-то безумной истории. Оклеветать моего зятя! — Он повернулся к дочери: — Изабель, скажи ему, что это полная чушь!
Она продолжала сидеть, не шевелясь и не говоря ни слова.
Полицейский откашлялся.
— Миссис Шербурн отказывается давать показания, сэр.
Том чувствовал, как его обволакивала густая липкая тишина в камере. Его жизнь так долго отмеряли яркие вспышки маяка и окружал шум ветра и набегавших волн. И вдруг они исчезли. Он прислушивался к похожим на удар хлыста крикам птицы-бича, прятавшейся где-то в ветвях эвкалипта.
Одиночество ему было знакомо и напоминало о времени, когда он жил на Янусе один, и теперь годы, проведенные на острове с Изабель и Люси, казались ему миражом. Он полез в карман, достал детскую атласную ленточку и вспомнил улыбку, с которой Люси ему ее вручила, когда та соскользнула с волос. «Сохрани ее, пожалуйста, папа».
Гарри Гарстоун пытался отобрать ленточку в участке, но Наккей его остановил:
— Бога ради, парень! Он же не задушит нас ею!
И Том с благодарностью убрал ее в карман.
Ему никак не удавалось примирить раздирающие его противоречивые чувства: печаль от содеянного и огромное облегчение. Эти две силы порождали необъяснимую реакцию, но все эти переживания казались пустяком при мысли о том, что он отнял у жены ребенка. Он физически ощущал эту потерю: наверное, подобные страдания испытывала Ханна Ронфельдт, а что уж говорить об Изабель, на долю которой выпало столько неудачных родов? И теперь его жена снова была вынуждена переживать потерю, только на этот раз уже горячо любимого ребенка. У Тома не укладывалось в голове, как он мог причинить столько страданий. Что, черт возьми, он наделал?
Он пытался разобраться в своих чувствах и понять, как его любовь могла принести столько горя и так причудливо преломиться, будто оказалась лучом света в хитроумной системе линз.
Вернон Наккей знал Изабель с младенчества. Ее отец учил пятерых его детей.
— Самое лучшее — это забрать ее домой, — рассудительно сказал он Биллу. — Я поговорю с ней завтра...
— А как быть с...
— Отведи ее домой, Билл. Отведи бедняжку.
— Изабель! Родная! — Мать заключила дочь в объятия, едва она переступила порог дома. Виолетта Грейсмарк тоже не знала, что и думать, но при виде состояния дочери не решилась ничего расспрашивать. — Я тебе уже постелила. Билл, отнеси ее вещи.
Изабель, с трудом передвигая ноги, прошла в комнату — на ней не было лица. Виолетта подвела ее к креслу и, усадив, принесла с кухни стакан.
— Тут теплая вода с бренди. Чтобы успокоить нервы, — сказала она.
Изабель послушно выпила и поставила пустой стакан на журнальный столик. Виолетта принесла плед и накрыла ей ноги, хотя в комнате и так было тепло. Изабель принялась машинально поглаживать плед, водя указательным пальцем по клетчатому узору. Она была так погружена в свои мысли, что никак не отреагировала на вопрос матери.
— Тебе принести что-нибудь, милая? Ты не голодна?
Билл выглянул с кухни и жестом позвал жену.
— Она сказала хоть слово?
— Нет. Мне кажется, у нее настоящий шок!
— Я тоже так думаю. Я ничего не могу понять! Первым делом с утра я отправлюсь в полицейский участок и все выясню. У этой Ханны Ронфельдт уже много лет с головой не все в порядке. А что до старого Поттса, то он уверен, что за деньги можно все! — Он раздраженно одернул жилетку. — Я не допущу, чтобы тут плясали под дудку какой-то сумасшедшей и ее отца, сколько бы у него ни было денег!
Той ночью Изабель лежала на своей узкой девичьей кровати, которая теперь была такой чужой и неудобной. Легкий ветерок шевелил тюлевые занавески, а под мерцающими звездами за окном громко стрекотали сверчки. Казалось, что совсем недавно в одну из таких же ночей она лежала, не в силах заснуть, перед свадьбой. Она благодарила Господа за то, что он послал ей Тома Шербурна, за то, что он вообще родился, прошел всю войну без царапины, оказался по велению судьбы у них в городке и что она была первой, кого он встретил, ступив на берег.
Ей вспомнилось, как она никак не могла дождаться свадьбы, ничуть не сомневаясь, что после всех несчастий и потерь, которые принесла война, жизнь станет радостной и счастливой. Но теперь от этого чувства не осталось и следа: все казалось ошибкой и обманом. Ее счастье на Янусе было эфемерным и таким далеким! На протяжении двух лет каждое слово Тома и даже его молчание были ложью. И если она об этом не догадывалась, то чего еще она не видела? Почему он никогда не рассказывал, что знает Ханну Ронфельдт? Почему скрывал? Ей вдруг представилась счастливая семья: Ханна, Том и Люси, и к горлу подступил комок. В голове снова зашевелились мысли об измене Тома, не дававшие ей покоя на Янусе, только теперь, явившись из самых темных закоулков сознания, они стали настойчивыми и не оставляли места для сомнений. Не исключено, что у него были другие женщины и другие жизни. Может, на востоке он оставил жену — или жен! — и даже детей! Эти предположения казались вполне вероятными и легко заполняли огромную пропасть, разделившую ее чаяния перед свадьбой и чудовищную реальность. Маяк предупреждает об опасности и советует держаться подальше. А она по ошибке приняла его за надежное убежище.
Потерять ребенка! Видеть на лице Люси невыразимое смятение и ужас при расставании с единственными в мире людьми, которых она действительно знала, уже было невыносимо само по себе. Но знать, что все это случилось по вине ее мужа — человека, которого она обожала, которому отдала всю свою жизнь, — просто не укладывалось в голове! Он обещал заботиться о ней, а сам сделал все, чтобы уничтожить!
Размышления о Томе, какими бы они ни показались болезненными, спасли Изабель от гораздо более опасных мыслей. И в голове стало набирать силу желание покарать обидчика — инстинктивная реакция самки, потерявшей детеныша. Завтра полиция начнет ее допрашивать. Когда звезды на небе начали гаснуть, Изабель уже не сомневалась: Том заслуживал самой жестокой кары за то, что сделал. И он сам вложил в ее руки оружие.
Глава 26
Как и многие дома в Партагезе, здание полицейского участка было построено из местного камня и древесины окрестных лесов. Летом тут было невыносимо жарко, а зимой — настоящий ледник, и в дни экстремальных температур полицейским приходилось одеваться не совсем по форме. Во время сильных дождей потолок в камерах протекал, крыша в отдельных местах просела и однажды даже обрушилась и убила заключенного. Начальство в Перте скупилось выделять деньги на нормальный ремонт, поэтому здание вечно походило на раненого, лечение которого ограничивалось одними перевязками.
За столом возле стойки дежурного сидел Септимус Поттс и помогал заполнять бланк, вспоминая некоторые детали о своем зяте. Он сумел восстановить в памяти полное имя Фрэнка и дату его рождения — они фигурировали на квитанции, выданной при изготовлении надгробия. Что же до места рождения или имен его родителей...
— Послушайте, молодой человек, вряд ли у кого возникнут сомнения, что родители у него были. Так давайте из этого и будем исходить! — заявил он не терпящим возражения тоном, который выработал за долгие годы занятия бизнесом. Констебль Гарстоун, не зная, что возразить, предпочел согласиться, что для возбуждения дела против Тома этого будет достаточно. Дата исчезновения Фрэнка сомнений не вызывала: День памяти 1926 года. А как быть с датой смерти?
— Об этом вам придется спросить у мистера Шербурна! — скривившись, ответил Поттс, и в этот момент в дверях показался Билл Грейсмарк.
Септимус обернулся, и несколько мгновений оба старика смотрели друг на друга, как разъяренные быки.
— Я позову сержанта Наккея. — Констебль вскочил так проворно, что невольно опрокинул стул, который с грохотом стукнулся об пол. Торопливо постучав, Гарстоун скрылся за дверью кабинета и через мгновение появился снова и пригласил к сержанту Билла, и тот решительным шагом проследовал мимо Септимуса.
— Вернон! — обрушился он на сержанта, едва закрылась дверь. — Я не знаю, что тут у вас творится, но требую, чтобы мою внучку немедленно возвратили матери! Да как вы могли?! Боже праведный, ей же нет и четырех лет! — Он махнул рукой в сторону приемной. — Конечно, все, что случилось с Ронфельдтами, очень печально, однако же это не дает Септимусу Поттсу никакого права забирать мою внучку!
— Билл, — произнес сержант, — я понимаю, как это тяжело...
— Черта с два ты понимаешь! Это уже ни в какие ворота не лезет! И устроить такое только со слов женщины, которая уже несколько лет не в себе!
— Я плесну тебе немного бренди...
— Не нужно мне от тебя никакого бренди! Я прошу всего лишь проявить здравый смысл! Неужели это так сложно?! С каких это пор ты отправляешь за решетку людей по безосновательным обвинениям... сумасшедшей?
Наккей сел за стол и повертел ручку.
— Если ты имеешь в виду Ханну Ронфельдт, то она ничего не говорила против Тома. Все начал Блюи Смарт — это он опознал погремушку. — Сержант помолчал. — Изабель вообще не проронила ни единого слова. И отказывается давать показания. — Разглядывая ручку, он добавил: — Тебе не кажется это странным, если речь идет об ошибке?
— Понятно, что она не в себе после того, как у нее отняли ребенка.