Часть 20
— У меня рана, папа, — заявила она, нахмурившись, и потянулась к нему.
— Спи, малышка, — отозвался Том и отвернулся, чтобы продолжить работу, но ребенок не отставал.
— Спой мне песенку, папа, — попросила она, продолжая протягивать руки.
Том посадил ее на колени и тихонько покачал.
— Если я начну петь, то тебе приснятся кошмары, Лулу. Песенки умеет петь мама, а не я.
— У меня болит ручка, — сообщила она, показывая на бинт в доказательство.
— Я знаю, зайчонок. — Он осторожно дотронулся губами до бинта. — Скоро все заживет, вот увидишь. — Он поцеловал ее в лоб и погладил светлые волосы. — Ах, Лулу, Лулу! Как же ты оказалась на этом острове? — Он обернулся и бросил взгляд на океан, скрывавшийся в кромешной мгле. — Как же ты оказалась в моей жизни?
Она постепенно засыпала и вскоре затихла у него на руках. Том шепотом, который и сам едва слышал, произнес вопрос, который никак не давал ему покоя:
— Как же тебе удается так на меня действовать?
Глава 20
— Я и понятия не имел, что он пытался со мной связаться.
Том с Изабель сидели на веранде. Он вертел в руках старый потрепанный конверт, адресованный ему в «13-й батальон Австралийских Императорских сил». На конверте почти не осталось свободного места от переадресаций и бездушных штампов «Вернуть отправителю», которым являлся отец Тома эсквайр Эдвард Шербурн. Письмо они получили с катером в июне вместе с извещением о смерти Эдварда.
Последнее было отправлено адвокатской конторой «Черч, Хаттерсли и Парфитт» и содержало сухое изложение фактов. Рак горла, 18 января 1929 года. Несколько месяцев ушло на установление адреса Тома. Все имущество унаследовал брат Тома Сесил, если не считать медальона матери, вложенного в конверт письма от 1915 года, искавшего Тома по всему миру.
Включив маяк, Том негнущимися пальцами распечатал конверт и принялся за чтение письма, написанного суровым и колючим почерком.
Мерривейл
Сидней
16 октября 1915 года
Дорогой Томас!
Пишу это письмо, поскольку узнал, что ты завербовался на фронт. Из меня плохой писатель, но раз ты сейчас так далеко и может случиться всякое, что помешает нам свидеться, другого выхода у меня нет.
Многих вещей я не смогу объяснить, не представив твою мать в дурном свете, но не хочу усугублять и без того плохие отношения, поэтому о чем-то просто умолчу. Я чувствую себя виноватым, что не выполнил одну просьбу, и хочу это исправить. Прилагаю медальон, который твоя мать просила тебе передать, когда уходила. Портрет на нее очень похож. Тогда мне казалось, что тебе лучше ничем не напоминать о ней, и я не стал его отдавать. Решение, что твоя дальнейшая жизнь сложится лучше без напоминания о матери, далось мне нелегко.
Сейчас, когда она скончалась, я считаю, что должен выполнить ее просьбу, пусть и с большим опозданием.
Я старался вырастить тебя хорошим христианином. Я старался дать тебе самое хорошее образование. Надеюсь, мне удалось научить тебя видеть разницу между добром и злом: никакие мирские успехи или удовольствия не стоят потери своей бессмертной души.
Я горжусь твоим решением пойти на фронт добровольцем. У тебя есть чувство ответственности, и после войны я с удовольствием помогу тебе встать на ноги в бизнесе. У Сесила есть деловая хватка, и я рассчитываю, что после моей отставки он достойно сменит меня на посту руководителя фабрики. Не сомневаюсь, что и для тебя в нашем бизнесе найдется хорошее место.
Мне было больно, что о твоем отбытии на фронт я узнал от других. Я бы с радостью посмотрел на тебя в военной форме и проводил, но, видимо, после поисков матери и новости о ее кончине ты не хочешь иметь со мной ничего общего. Поступай, как считаешь нужным. Если ты решишь ответить на письмо, я буду очень рад. Как-никак ты мой сын, и, пока сам не станешь отцом, ты вряд ли поймешь все, что стоит за этими словами.
Если же ты предпочтешь не отвечать, я приму твой выбор и больше не потревожу. Но все равно я буду молиться, чтобы ты остался цел и невредим и вернулся домой с победой.
Твой любящий отец
Казалось, с момента их последней встречи прошла целая вечность. Как, должно быть, непросто ему было написать такое письмо! Сам факт, что отец пытался связаться с ним после горькой сцены расставания, явился для Тома настоящим потрясением. Он уже не знал, во что и верить. Может, своей нарочитой суровостью отец хотел лишь скрыть кровоточащую рану? Том впервые задумался о том, что за внешней бесчувственностью скрывался человек высоких моральных устоев, уязвленный в самое сердце изменой женщины, которую он любил, и не имевший возможности ни с кем поделиться своей болью.
Том искал мать с вполне определенной целью. Стоя на пороге пансиона в начищенных туфлях и с подстриженными ногтями, он еще раз мысленно повторил давно заготовленную фразу: «Прости меня за все, что случилось». Он вдруг почувствовал себя слабым и неуверенным, совсем как мальчишка, который ждал возможности сказать эти слова целых тринадцать лет. К горлу подкатился комок. «Я только сказал, что видел автомобиль. Что он стоял возле дома. Я не знал...»
Он понял значение этих слов, сказанных без всякой задней мысли, только много лет спустя. Его мать объявили недостойной и изгнали из его жизни. Но паломничество Тома с целью получить прощение было слишком поздним, и она никогда не отпустит ему греха предательства, пусть даже и ненамеренного. Слова обладают способностью повлечь за собой самые нежелательные последствия. И он понял, что своими мыслями лучше никогда и ни с кем не делиться.
Том перевел взгляд на портрет матери в медальоне. Наверное, его любили оба родителя, только каждый по-своему. Он вдруг разозлился на отца. У него даже не было сомнений в своем праве лишить его матери — таком искреннем и таком разрушительном.
Заметив, как от упавшей капли расползлись чернила, Том понял, что плачет. «Пока ты сам не станешь отцом, ты вряд ли поймешь...»
Сейчас возле Тома на веранде сидела Изабель, и до него донеслись ее слова:
— Хотя вы и не виделись так много лет, он все равно был твоим отцом. И второго у человека быть не может. Понятно, что ты расстроился, милый.
Том подумал, что Изабель, наверное, и сама не понимает всю иронию своего утверждения, особенно в их положении.
— Иди сюда, Люси, и попей какао, — позвала Изабель.
Девочка подбежала и взяла чашку обеими руками. Отпив, она вытерла губы рукой и вернула чашку.
— Скок-скок! — весело прокричала она. — Я скачу в Партагез повидать бабушку и дедушку! — И побежала к деревянной лошадке-качалке.
Том снова опустил глаза на портрет в медальоне.
— Я все время считал, что она меня ненавидела, потому что я выдал ее тайну. Я не знал о медальоне... — Он стиснул зубы. — А это бы многое изменило.
— Я не знаю, что тут сказать. А мне так хочется найти нужные слова... чтобы тебе стало легче.
— Мама, я есть хочу! — заявила, вернувшись, Люси.
— С такой беготней неудивительно, — сказала Изабель, подхватывая ее на руки. — Иди-ка сюда. Давай обнимем папу. Ему сегодня грустно. — И она посадила девочку ему на колени, чтобы они могли обе крепко обнять его.
— Улыбнись, папа, — сказала Люси. — Вот так! — показала она, растягивая рот до ушей.
Солнце с трудом пробивалось сквозь тучи на горизонте и дождь, который шел где-то вдалеке. Люси сидела на плечах у Тома, радуясь своему «высокому» положению.
— Туда! — закричала она, показывая пальчиком налево. Том послушно повернул и понес ее к низине. Одна из коз сбежала из огороженного для пастбища загона, и Люси настояла, чтобы ее тоже взяли на поиски.
В бухточке козы не было. Что ж, далеко она не могла уйти.
— Поищем в другом месте, — предложил Том и, вернувшись обратно на поле, спросил: — Куда теперь, Лулу? Выбирай!
— Теперь туда! — показала она на противоположную сторону острова, и они двинулись в путь.
— А какие ты знаешь слова, которые похожи на слово «коза»?
— Стрекоза!
— Верно. А еще?
— Слеза? — предложила девочка.
Том засмеялся.
— А что бывает, когда набегают тучи?
— Дождь.
— Правильно. А что еще, только похоже на слово «коза»? Начинается на букву «Г».
— Гроза! — Он пощекотал ей животик. — «Гроза», «слеза», «коза»... Кстати... Посмотри-ка, Люси, вон туда, возле пляжа.
— Вон она! Бежим, папа!
— Нет, зайчонок. Мы же не хотим ее испугать. Мы подойдем потихоньку.
Отвлекшись на Люси, Том не сразу сообразил, где теперь пасется коза.
— Слезай, малышка. — Он снял Люси с плеч и опустил на траву. — Будь хорошей девочкой и подожди меня здесь, пока я приведу Флосси. Я привяжу ей веревку на шею, и она смирно пойдет за нами.
— Хорошо, Флосси. Пойдем, не упрямься. — Коза подняла голову и отпрыгнула. — Ну же, стой смирно! — Том поймал ее и привязал веревку. — Вот так, хорошо. Лулу... — Обернувшись, он почувствовал, как по спине пробежали мурашки, и тут же понял почему. Люси сидела на небольшом бугорке, где трава росла гуще, чем вокруг. Обычно он старался избегать этой части острова, которая казалась ему мрачной, каким бы солнечным ни выдался день.
— Смотри, папа, я нашла где посидеть! — с гордостью сообщила Люси.
— Люси, немедленно встань! — закричал он, не сдержавшись.
Личико Люси скривилось, из глаз брызнули слезы, и она разревелась — на нее никогда раньше не кричали.
Том подбежал к ней и подхватил на руки.
— Прости меня, Люси, я не хотел тебя испугать, — успокаивающе произнес он, стыдясь своей несдержанности. Все еще нервничая, он отошел на несколько шагов в сторону. — Это плохое место, чтобы сидеть, малышка.
— А почему? — не успокаивалась она. — Это мое место! Оно волшебное.
— Просто... — Он положил ее головку на сгиб руки и повторил, целуя в макушку: — Просто это плохое место, чтобы сидеть, моя радость.
— Я плохая? — поинтересовалась Люси, явно сбитая с толку.
— Нет, не плохая. Все хорошо. — Он поцеловал ее в щеку и убрал наверх прядь волос, упавшую ей на глаза.
Но впервые за все эти годы он вдруг отчетливо ощутил, что те же самые руки, что держат сейчас Люси, опускали в могилу тело ее отца. Закрыв глаза, он припомнил, как это было, и ему показалось, что Люси весит гораздо больше, чем то мертвое тело.
Он почувствовал, что Люси теребит его за щеку.
— Папа, посмотри на меня! — попросила она.
Он открыл глаза, посмотрел на нее и, сделав глубокий вдох, произнес:
— Пора отвести Флосси домой. Ты возьмешь веревку?
Девочка кивнула, и он, намотав веревку ей на руку, посадил Люси на бедро и зашагал вверх по холму.
Тем же вечером Люси, прежде чем залезть в кресло, обернулась к Тому:
— Это хорошее место, чтобы сидеть, папа?
Он чинил дверную ручку и ответил, не отрываясь от работы:
— Да, это хорошее место, Лулу.
Когда вошедшая Изабель хотела сесть рядом с ней, Люси закричала:
— Нет, мама, не садись! Это плохое место, чтобы сидеть!
Изабель засмеялась:
— Но я всегда здесь сижу, милая. Это очень удобное место.
— Это плохое место. Папа, скажи!
— О чем это она, папа?
— Я потом тебе расскажу, — пообещал он и взял отвертку, надеясь, что Изабель забудет.
Но она не забыла.
Уложив Люси в кроватку, Изабель снова спросила:
— Что это за странные разговоры насчет места, где сидеть? Она снова разволновалась, когда я села на кровать рассказать сказку на ночь. Сказала, что ты очень рассердишься.
— Она просто придумала такую игру. Завтра наверняка все забудет.
Но Люси вызвала к жизни призрак Фрэнка Ронфельдта, и теперь его лицо неизменно возникало перед глазами Тома, стоило ему посмотреть в сторону могил.
«Пока ты сам не станешь отцом...» Он много думал о матери Люси, но только сейчас в полной мере осознал, какое святотатство совершил по отношению к ее отцу. Из-за Тома никакой пастор или священник не мог отслужить подобающую службу по усопшему, и даже память о нем не сохранится в сердце Люси, а любой отец имел право хотя бы на это. Всего лишь мгновение и несколько футов земли отделяли Люси от Ронфельдта и всех поколений ее предков. Том похолодел при мысли, что мог стать убийцей родственников человека, который дал жизнь Люси. А исключать такого было нельзя. И неожиданно из закоулков сознания всплыли осуждающие лица убитых им на войне врагов, которые он так старательно пытался похоронить в глубинах своей памяти.
На следующее утро, когда Изабель и Люси отправились в курятник за яйцами, Том решил прибраться в гостиной, собрать карандаши Люси в оловянную коробку из-под печенья и сложить в стопку разбросанные книги. Среди них он обнаружил Псалтырь, который Ральф подарил Люси на крещение, и Изабель часто читала ей оттуда выдержки. Том полистал тонкие страницы, украшенные по углам золотым тиснением, и наткнулся на псалом 36. «Не ревнуй злодеям, не завидуй делающим беззаконие, ибо они, как трава, скоро будут подкошены и, как зеленеющий злак, увянут».
В дверях показалась Изабель и устроившаяся у нее на закорках Люси — обе чему-то весело смеялись.