Часть 16
По дороге домой она заходила в церковь и молча сидела на задней скамье возле статуи святого Иуды [15]. Иногда она задерживалась до самого вечера, когда тень от эвкалиптов уже добиралась до витражей, а поставленные ею свечи догорали, превратившись в холодные пятна оплавленного воска. Здесь, сидя в тени, она ощущала присутствие Фрэнка и Грейс. Когда уже было невозможно оттягивать возвращение домой, она уходила и заглядывала в почтовый ящик, только если чувствовала в себе силы побороть разочарование в случае отсутствия корреспонденции.
На протяжении двух лет она обращалась во все мыслимые и немыслимые инстанции — в больницы, к портовым властям, экипажам отплывающих судов — с просьбой немедленно сообщить любые новости, которые могли бы пролить свет на судьбу ее пропавших мужа и дочери, но дальше вежливых обещаний дело так и не стронулось с места.
Тот январский вечер выдался жарким, и под светлым лазурным небом сороки наполняли насыщенный эвкалиптовым запахом воздух громкой неугомонной трескотней. Ханна, по-прежнему погруженная в мир печальных грез, прошла несколько ярдов от веранды по выложенной плитняком дорожке. Она уже давно перестала замечать гардении и стефанотисы, источавшие густой и сладкий успокаивающий аромат. Покрытая ржавчиной крышка почтового ящика со скрипом открылась — любое движение ей давалось с таким же трудом, как и Ханне. Внутри что-то белело. У Ханны екнуло сердце. Письмо!
По конверту уже успела проползти улитка, оставив после себя блестящий след, переливавшийся всеми цветами радуги. На конверте не было марки, почерк уверенный и твердый.
Ханна принесла письмо в столовую и аккуратно поместила на блестящий полированный стол. Совместив край конверта с краем стола, она долго на него смотрела, не решаясь распечатать. Наконец она взяла нож с перламутровой ручкой и осторожно вскрыла конверт, стараясь не повредить содержимого. Внутри оказался один маленький листок, на котором было написано:
Не беспокойтесь за малютку. С ней все в порядке. Она растет в любви и заботе, и так будет всегда. Ваш муж в руках Господа и покоится с миром. Надеюсь, Вам теперь станет легче.
Помолитесь за меня.
Задернутые тяжелые парчовые шторы не пропускали яркого солнечного света, и в доме стоял полумрак. В саду за задней верандой цикады, облюбовав виноградные листья, стрекотали так громко, что закладывало уши.
Ханна разглядывала почерк. Она видела слова, слагавшиеся из букв, но их смысл отказывался укладываться в голове. Сердце гулко стучало, и ей никак не удавалось сделать вдох. Открывая письмо, Ханна боялась, что оно может исчезнуть на глазах. Нечто подобное уже случалось, когда ей казалось, что на улице промелькнула Грейс в своем розовом платьице, а потом оказывалось, что это сверток в оберточной бумаге такого же цвета или женская юбка. Иногда она могла поклясться, что мужчина впереди — по фигуре и походке — точно ее муж, и она даже хватала его за рукав, а потом встречала недоуменный взгляд совершенно чужого человека, ничуть на него не похожего.
— Гвен? — позвала она, когда наконец к ней вернулся дар речи. — Гвен, ты можешь подойти на минутку? — Она звала сестру из спальни, боясь пошевелиться, чтобы письмо не исчезло и не оказалось миражом.
Гвен появилась с вышивкой в руках.
— Ты звала меня, Ханни?
Ханна, не в силах больше произнести ни слова, молча показала глазами на письмо. Сестра взяла его в руки.
«Слава Богу, — подумала Ханна, — мне это не привиделось!»
Через час они уехали из деревянного коттеджа, в котором жили, и направились в каменный особняк Септимуса Поттса, располагавшийся на окраине города.
— И это оказалось в почтовом ящике? Сегодня? — спросил он.
— Да, — ответила Ханна, которая до сих пор не могла прийти в себя.
— Кто мог такое написать, папа? — поинтересовалась Гвен.
— Тот, кто знает, что Грейс жива! Кто же еще? — воскликнула Ханна, не замечая взгляда, которым обменялись ее отец и сестра.
— Ханна, дорогая, прошло уже так много времени, — сказал Септимус.
— Я знаю!
— Он хочет сказать, — вмешалась Гвен, — что это очень странно: столько лет никаких известий — и вдруг такое!
— Но письмо-то есть! — не сдавалась Ханна.
— О Господи! — только и могла сказать Гвен, качая головой.
Вечером того же дня сержант Наккей — старший полицейский чин в Партагезе — сидел в неловкой позе на старинном кресле, водрузив изящную чашку из тонкого фарфора на широкое колено и пытаясь делать заметки в блокноте.
— А вы не заметили никого незнакомого возле дома, мисс Поттс? — обратился он к Гвен.
— Ни души! — Она поставила кувшин с молоком на журнальный столик. — К нам редко кто заглядывает.
Наккей что-то записал.
— Ну?
Полицейский понял, что Септимус обращался к нему. Он еще раз внимательно осмотрел письмо. Аккуратный почерк. Обычная бумага. Без почтового штемпеля. Кто-то из местных? Видит Бог, в городе еще встречались люди, которые находили утешение в страдании женщины, связавшей свою судьбу с бошем.
— Тут не за что особо зацепиться, — сказал он и терпеливо выслушал град возражений Ханны, заметив на лицах ее отца и сестры смущение, какое бывает, когда за семейной трапезой выжившая из ума тетка заводит беседу об Иисусе.
Покидая дом, сержант надел шляпу и, наклонившись к вышедшему его проводить Септимусу, тихо сказал:
— Похоже на жестокий розыгрыш. На мой взгляд, уже пора перестать считать фрицев врагами. Да, та война была грязной штукой, но это никому не дает права на подобные выходки. Я никому не скажу о письме, чтобы не появились подражатели. — Он пожал руку Септимусу и направился к воротам по длинной дорожке.
Вернувшись в кабинет, Септимус положил руку на плечо Ханны.
— Ну что ты, дочка, не вешай нос! Все образуется!
— Но я не понимаю, папа. Она наверняка жива! Зачем вдруг кому-то могло понадобиться писать об этом, если бы это было не так? Ни с того ни с сего?
— Вот что, милая. Я объявлю, что удваиваю награду и заплачу две тысячи гиней. Если хоть кому-то что-нибудь известно, мы это скоро тоже узнаем. — Подливая дочери в чашку чай, Септимус в кои-то веки ничуть не жалел, что ему, возможно, придется расстаться со своими деньгами.
Хотя Септимус Поттс был хорошо известен и в городе, и во всей округе, его мало кто знал близко. Он не был общительным и тщательно оберегал свою семью от чужих глаз, а его главным противником всегда являлся рок. Септимус прибыл во Фримантл в 1869 году на борту «Куин оф Каиро», когда ему было пять лет. Целуя его на прощание в лондонском порту, мать, заливаясь слезами, прикрепила ему на шею маленькую деревянную дощечку с надписью: «Я хороший христианский мальчик. Пожалуйста, помогите мне».
Септимус был седьмым и последним ребенком торговца скобяными изделиями, который отошел в мир иной всего через три дня после рождения сына, попав под копыта понесшей лошади. Мать изо всех сил старалась прокормить семью, но, когда заболела чахоткой, поняла, что надо позаботиться о будущем детей. Она пристроила всех, кроме младшего сына, к родственникам, где те могли отработать свой кров и пищу, но Септимус был еще слишком маленьким, и матери перед смертью удалось только посадить его одного на борт парохода, направлявшегося в Западную Австралию.
Много десятилетий спустя Септимус говорил, что такого рода испытание либо заставляет опускать руки и искать смерти, либо закаляет и вырабатывает жажду жизни. Он решил, что искать смерти глупо, потому что она все равно его найдет сама, и не стал сопротивляться, когда загорелая и грузная женщина из христианской миссии моряков пристроила его в «хорошую семью». Он не жаловался и не задавал вопросов — да и кто бы стал его слушать? Новая жизнь Септимуса началась в маленьком городке Коджонап к востоку от Партагеза в семье Уолта и Сары Флинделл, которые зарабатывали на жизнь заготовкой сандалового дерева. Они были хорошими людьми и к тому же практичными и, понимая, что с легким сандаловым деревом сможет управляться и ребенок, согласились его приютить. После морского путешествия иметь под ногами твердую почву и не голодать казалось Септимусу настоящим раем.
Вот так он очутился в новой стране, куда его отправили как посылку без адреса, и искренне привязался к Уолту и Саре. В их лачуге на маленьком участке расчищенной земли не было ни стекол на окнах, ни водопровода, однако кров над головой все-таки был.
Когда запасы ценного сандалового дерева, стоившего иногда дороже золота, истощились от неумеренной вырубки, Уолт и Септимус устроились на одну из лесопилок, которые в большом количестве появились вокруг Партагеза. Возведение новых маяков вдоль побережья снижало риски коммерческого судоходства до приемлемого уровня, а прокладка железнодорожных путей и строительство пристаней позволяли заготавливать лес и вывозить его в любую точку мира.
Септимус работал как проклятый, читал молитвы и уговорил жену пастора учить его по субботам грамоте. Он отличался чрезвычайной расчетливостью и ни разу не потратил ни единого лишнего пенса, и при этом постоянно стремился заработать еще и еще. Септимус обладал даром видеть возможности там, где другие их просто не замечали. Хотя он и не вышел ростом, но держался всегда с удивительным достоинством и очень следил за своим внешним видом. Иногда он одевался с излишним щегольством, и в церкви по воскресеньям он всегда появлялся опрятным и аккуратным, даже если после дневной смены ночью нужно было выстирать одежду, чтобы очистить ее от опилок.
Все эти качества сослужили ему хорошую службу, когда некий новоиспеченный баронет из Бирмингема путешествовал по колонии в поисках выгодных капиталовложений. Септимус воспользовался предоставленной возможностью и убедил баронета вложить деньги в покупку небольшого участка земли. Инвестиции принесли доход в триста процентов, и Септимус сумел расчетливой игрой на бирже увеличить свою долю и открыть собственное дело. К 1901 году, когда колония стала частью Содружества Австралии, Септимус превратился в одного из богатейших лесопромышленников всего региона.
В те времена дела у него шли просто отлично. Он женился на Эллен, молоденькой девушке из богатой семьи в Перте, которая родила ему двух дочерей — Ханну и Гвен. Построенный особняк стал олицетворением стиля и успеха на всем юго-западе Австралии.
А потом на одном из своих знаменитых пикников на природе, которые семья устраивала на белоснежных скатертях с серебряными приборами, Эллен укусила в лодыжку коричневая змея [16] чуть выше ботиночка из тонкой кожи, и через час она скончалась.
Когда дочери отправились к себе в коттедж, Септимус подумал, что жизнь — коварная штука, от которой никогда не знаешь, чего ожидать. Она часто протягивает дары одной рукой, а другой их тут же отнимает. Стоило ему помириться с Ханной после рождения внучки, как у нее тут же пропали муж и дочь, а она сама так и не смогла оправиться от потрясения. И теперь кому-то понадобилось ворошить прошлое! Что ж, надо дорожить тем, что имеешь, и быть благодарным, что не стало еще хуже.
Сержант Наккей устроился за столом и задумчиво постучал карандашом по блокноту, глядя на появлявшиеся серые точки. Бедная женщина! У кого хватит духу упрекнуть ее за неверие в смерть своей малютки? Его жена Айрин до сих пор плакала по Билли, который утонул малышом двадцать лет назад. Потом у них родилось еще пятеро детей, но боль от потери так и не утихла. Хотя шансов, что ребенок остался жив, не было никаких, он все же достал чистый лист бумаги и начал составлять отчет. Уж чего-чего, а исполнения надлежащих формальностей Ханна наверняка заслуживала.
Глава 17
«Ваш муж в руках Господа и покоится с миром». В голове у Ханны Ронфельдт постоянно крутилась эта фраза из таинственного письма. Грейс жива, но Фрэнк умер. Ей хотелось верить в первое и не верить во второе. Фрэнк. Франц. Она вспоминала, каким он был добрым и каким извилистым был его жизненный путь, удивительным образом приведший к ней.
Первое потрясение он пережил в шестнадцать лет, когда его семья была вынуждена оставить обеспеченную жизнь в Вене из-за карточных долгов отца. Они отправились к дальним родственникам в Калгурли, где даже самый алчный кредитор не смог бы их разыскать и взыскать долги. Попав из роскоши в бедность, Франц устроился булочником в пекарне родственников, которые после приезда в Австралию сменили свои имена Фриц и Митзи на Клайв и Милли. Они объясняли, что это было нужно для того, чтобы стать здесь своими. Мать это понимала, а отец из-за гордыни и упрямства, которые, собственно, и довели его до финансового краха, отказывался приспосабливаться к новой жизни и через год бросился под поезд, оставив Фрэнка главой семьи.
Через несколько месяцев началась война, и его — как гражданина воюющей стороны — интернировали, поместив сначала на остров Роттнест, а затем переправив на восток. Он оказался не только оторванным от своих корней, но и несправедливо обвиненным в причастности к событиям, к которым не имел никакого отношения.
И он никогда не жаловался. В 1922 году, когда он приехал в Партагез и устроился на работу в пекарне, на его лице по-прежнему светилась открытая и доброжелательная улыбка. Она вспомнила, как они познакомились прямо на улице. Утро выдалось солнечным, но зябким, как часто бывает в октябре. Он улыбнулся и протянул ей шаль, которая оказалась ее.
— Вы только что забыли ее в книжной лавке, — сказал он.
— Спасибо. Вы очень любезны.
— Это чудесная шаль, с такой красивой вышивкой. У моей матери была похожая. Китайский шелк очень дорог, было бы жалко ее потерять. — Он вежливо поклонился и повернулся, чтобы уйти.
— Я вас тут раньше не видела, — заметила Ханна. Ей очень нравился его акцент.
— Я только что начал работать в пекарне. Меня зовут Фрэнк Ронфельдт. Рад с вами познакомиться, мэм.
— Добро пожаловать в Партагез, мистер Ронфельдт. Надеюсь, вам тут понравится. Я Ханна Поттс. — Она стала освобождать руку от свертков с покупками, чтобы набросить шаль.
— Позвольте, я вам помогу, — предложил он и ловким движением накинул ей шаль на плечи. — Всего вам наилучшего! — Он снова улыбнулся, и скользнувший по лицу луч солнца подчеркнул голубизну глаз, а светлые волосы засияли.
Она перешла через дорогу к поджидавшей ее двуколке и тут заметила женщину, которая, смерив ее колючим взглядом, со злостью плюнула на тротуар. Ханну это повергло в шок, но она промолчала.
Через несколько недель она снова заглянула в маленькую книжную лавку Мэйзи Макфи и увидела там у прилавка Фрэнка, которого осыпала бранью пожилая женщина, размахивая для убедительности палкой.
— Стыдись, Мэйзи Макфи! — переключилась она на хозяйку. — Да как ты можешь покупать книги у этих бошей?! Эти животные убили моего сына и внука, и я никак не думала, что ты станешь им потакать!
Видя, что Мэйзи обескуражена и не находит слов, Фрэнк произнес:
— Прошу прощения, если я вас чем-то обидел, мэм. Мисс Макфи здесь ни в чем не виновата. — Он улыбнулся и протянул книгу. — Посмотрите, это просто стихи.
— Да будь они прокляты со своими стихами! — огрызнулась женщина, стукнув палкой об пол. — Разве они способны на доброе слово? Я слышала, что у нас в городе появился бош, но никак не ожидала, что у него хватит наглости этим щеголять! Что же до тебя, Мэйзи, — она повернулась к стойке, — то твой отец со стыда наверняка ворочается в гробу!
— Мне очень жаль, что так получилось, — сказал Фрэнк. — Мисс Макфи, пожалуйста, оставьте эту книгу себе. Я никого не хотел обидеть. — Он положил на прилавок банкноту в десять шиллингов и вышел, не замечая никого вокруг. За ним выскочила женщина, продолжая яростно грозить ему палкой.
Мэйзи и Ханна несколько мгновений смотрели друг на друга, а потом хозяйка, выдавив из себя улыбку, спросила:
— У вас есть список того, что вам нужно, мисс Поттс?
Пока Мэйзи изучала протянутый листок, внимание Ханны привлекла оставленная книга. Ей стало интересно, как это изящное издание в зеленом кожаном переплете могло кого-то оскорбить. Она открыла первую страницу и увидела название «Das Stundenbuch» [17], напечатанное готическим шрифтом. Автором был Райнер Мария Рильке. В школе Ханна помимо французского учила и немецкий и слышала об этом поэте.