Часть 7
— Мне нужна карта. Наверняка же она существует?
— Конечно! Есть подробная карта. Только я не понимаю, зачем она тебе. Тут же негде заблудиться!
— Сделай мне приятное, супруг мой! — сказала она и поцеловала его в щеку.
Некоторое время спустя Том появился на кухне со свернутой в рулон картой и церемонно вручил ее Изабель.
— Ваше желание для меня закон, миссис Шербурн.
— Благодарю вас, — в тон ему ответила Изабель. — Пока это все, можете быть свободны, сэр.
Том с озадаченной улыбкой потер подбородок.
— Что ты задумала?
— Не важно!
На протяжении нескольких дней Изабель каждое утро отправлялась на прогулки, а после обеда запиралась в спальне, хотя Том и так ее не беспокоил, занимаясь своими делами.
Однажды вечером она вытерла вымытую после ужина посуду, принесла свернутую в рулон карту и протянула Тому:
— Это для тебя!
— Спасибо, милая, — отозвался он, не отрываясь от потертого тома о морских узлах. — Я уберу ее завтра.
— Но это для тебя!
Том поднял глаза:
— Это же карта, верно?
Она озорно улыбнулась.
— Чтобы узнать, надо развернуть!
Том развернул рулон и увидел, что карта преобразилась. На ней появились короткие пояснения, цветные рисунки и стрелки. Его первой мыслью было, что карта является собственностью государства и теперь придется выплачивать кучу денег. Всюду виднелись новые названия.
— Ну и как тебе? — просияла Изабель. — Это неправильно, что у мест не было никаких названий! И я их придумала, видишь?
Бухты, скалы и равнины приобрели названия, нанесенные аккуратным мелким почерком: Бурные Воды, Вероломная Скала, Отмель Кораблекрушений, Мирная Бухта, Убежище Тома, Утес Иззи и еще много чего.
— Я никогда не разбивал остров на отдельные части. Для меня он всегда был просто островом, — сказал Том улыбаясь.
— Мир состоит из различий. И каждое место заслуживает своего названия. Как комнаты в доме.
Том о доме-то никогда не думал в категориях комнат. Для него он всегда являлся просто домом. И ему почему-то взгрустнулось, что остров оказался расчлененным на опасные и безопасные участки. Ему больше нравилось воспринимать его как единое целое. И еще его покоробило, что в названиях встречалось имя «Том». Янус не принадлежал ему. Все как раз наоборот: это он принадлежал Янусу. Недаром туземцы, как он слышал, считают себя детьми тех мест, в которых живут. И обязанностью Тома было просто присматривать за островом.
Он перевел взгляд на жену, сиявшую от удовольствия и гордости за проделанную работу. Наверное, ничего плохого в том, что ей хотелось дать всему свои названия, не было. Может, со временем она научится его понимать.
Когда Том получал приглашения на встречи однополчан, он всегда отвечал письмом. Желал всего самого наилучшего и посылал немного денег на проведение встреч. Но никогда их не посещал сам. Будучи смотрителем маяка, он и не смог бы присутствовать, даже если бы и захотел. Он знал, что есть немало людей, которые с удовольствием встретят знакомые лица и вспомнят старые времена. Но он к таким не относился. На войне Том потерял верных друзей, с которыми вместе выпивал, сражался бок о бок и переносил все тяготы военной службы. Друзей, которых он понимал без слов, будто они были частью его самого. Он вспоминал разные жаргонные словечки, которыми они называли мины и снаряды, свои скудные продовольственные пайки и ранения, означавшие отправление в Англию на лечение. Интересно, многие ли помнили сейчас этот тайный язык?
Иногда, посреди ночи, он вдруг просыпался от ужасной мысли, что Изабель тоже больше нет, и с облегчением видел ее спящей рядом. Чтобы убедиться окончательно, что она жива, он долго смотрел, как она дышала. А потом утыкался ей носом в спину, чтобы почувствовать мягкость теплой кожи и ровное дыхание. Это самое большое чудо, какое только могло быть.
Глава 8
— Может, все плохое, что случалось в моей жизни, было просто испытанием, чтобы проверить, достоин ли я тебя, Изз?
Они лежали на разостланном на траве одеяле. Изабель находилась на острове уже три месяца. Наступил апрель, ночь была теплой, а небо усеяно звездами. Она лежала, закрыв глаза и положив голову на руку Тома, а он нежно водил пальцем по ее шее.
— Ты — моя вторая половина неба! — сказал он.
— А я и не знала, что ты такой романтичный.
— Это не я придумал. Где-то прочитал. Может, в стихотворении на латыни, а может, в каком-то древнегреческом мифе. Что-то в этом роде.
— Понятно, чему вас учили в элитной школе! — шутливо поддразнила она.
Чтобы отметить день рождения Изабель, Том сам приготовил завтрак и ужин и с удовольствием наблюдал, как его жена распаковала подарок: граммофон, который по его просьбе тайно доставили Ральф и Блюи. Он был призван хоть как-то компенсировать невозможность играть на пианино, которое оказалось вконец расстроенным, ведь долгие годы к нему никто не прикасался. Весь день Изабель слушала Шопена и Брамса, а теперь ночной воздух наполняли звуки «Мессии» Генделя, доносившиеся с маяка. Они установили граммофон в его башне, используя ее как естественную акустическую камеру для придания звуку объема.
— Мне очень нравится, как ты это делаешь, — заметил Том, глядя, как она машинально наматывает на указательный палец прядь волос и отпускает, позволяя волосам распрямиться как пружине.
— Мама говорит, что это дурная привычка, — смутилась она. — Наверное, она у меня врожденная. Я даже не замечаю, что делаю это.
Том взял прядь ее волос и, намотав на палец, отпустил: прядь раскрутилась в полоску, похожую на вымпел на ветру.
— Расскажи мне еще что-нибудь, — попросила Изабель.
Том немного подумал.
— Ты знаешь, что январь получил свое название от бога Януса? Того самого, что дал имя нашему острову. Это двуликий бог, и оба его лица обращены в разные стороны. Довольно неприятная физиономия.
— А он бог чего?
— Дверей. Всегда смотрит в противоположные стороны и потому видит разное. Январь начинает новый год и оглядывается на прожитый. Видит будущее и прошлое. И остров смотрит сразу на два разных океана: один простирается до Южного полюса, а другой — до экватора.
— Я это знала, — сказала она и шутливо ущипнула его за нос. — Просто мне очень нравится слушать, как ты рассказываешь. Расскажи мне о звездах. И покажи еще раз, где находится Центавр.
Том поцеловал ее кончики пальцев и поднял руку, показывая созвездие:
— Вот там.
— Это твое любимое созвездие?
— Ты — моя любимая. Лучше всех созвездий, вместе взятых.
Он наклонился и поцеловал живот Изабель.
— Точнее, ты и это. А может, там близнецы? Или даже тройня?
Голова Тома приподнималась и опускалась вместе с ее дыханием.
— Ты что-нибудь слышишь? С тобой разговаривают? — спросила она.
— Да, и говорят, что надо отнести мамочку в кровать, пока не стало совсем холодно. — Он поднял жену на руки и отнес в дом под слова оратории, доносившейся из башни маяка: «Ибо дитя для нас родилось». [3]
Изабель с гордостью написала матери об ожидающемся прибавлении семейства.
— Мне ужасно хочется, чтобы они поскорее узнали об этом! Если б только я могла к ним добраться вплавь, точно бы прыгнула в воду! Ждать катера выше моих сил! — Она поцеловала Тома и спросила: — А твоему отцу не надо сообщить? Или брату?
Том поднялся и стал вытирать вымытую посуду.
— Не надо, — коротко ответил он.
Изабель, видя, как он смутился, не стала настаивать и осторожно забрала у него полотенце.
— Я сама. У тебя и так хватает забот.
Том дотронулся до ее плеча.
— Пойду займусь твоим креслом, — сообщил он и с натянутой улыбкой вышел из кухни.
В сарае Том оглядел детали кресла-качалки, которое мастерил для Изабель. Он пытался восстановить в памяти, как выглядело кресло, в котором мать читала ему сказки. Он помнил то ощущение, когда она держала его на руках, и задумался, сумеет ли их ребенок сохранить память о прикосновении Изабель на долгие годы своей жизни. Материнство вообще непостижимая вещь! Размышляя о жизненном пути своей матери, он удивлялся смелости женщин, решавшихся на роды. Но Изабель не видела в этом ничего необыкновенного.
— Это же так естественно, Том. Чего тут бояться?
Тому удалось выяснить, где жила его мать, когда ему исполнился двадцать один год и он оканчивал университет. Наконец-то он стал взрослым и сам распоряжался своей жизнью. Адрес, который ему сообщил частный детектив, находился в меблированных комнатах в Дарлингхерсте. Охваченный надеждой и страхом, он стоял на пороге пансиона, снова чувствуя себя восьмилетним ребенком. Из-за закрытых дверей длинного коридора доносились звуки, красноречиво свидетельствовавшие о неблагополучной жизни здешних обитателей. Сдавленные мужские всхлипывания перекрыл крик женщины: «Так больше жить нельзя!» — и раздавшийся затем крик ребенка. Где-то дальше слышался характерный скрип кровати, там, судя по всему, женщина зарабатывала себе на жизнь.
Том сверился с карандашными записями на бумажке, которую сжимал в ладони. Точно, вот нужная дверь! В памяти всплыл успокаивающий материнский голос: «Не надо плакать, мой маленький Томас. Давай-ка мы вместе забинтуем царапинку!»
Ему никто не ответил, и он, постучав еще раз, неуверенно повернул ручку. Дверь оказалась незапертой, и Том вошел. В комнате он сразу ощутил такой знакомый с детства родной запах, который, правда, перебивал стойкий «аромат» табака и дешевой выпивки. В полутемном помещении бросалась в глаза неубранная постель и видавшее виды кресло. Все в коричневых тонах. На оконном стекле трещина, а одинокая роза в вазе давно завяла.
— Ищете Элли Шербурн? — Голос принадлежал жилистому лысеющему мужчине, появившемуся в дверях.
Он никак не ожидал услышать ее имя. И потом — «Элли». В его представлении мать никогда не ассоциировалась с именем «Элли».
— Да, миссис Шербурн. Когда она вернется?
Мужчина хмыкнул:
— Она не вернется. А жаль, она задолжала мне за месяц.
В жизни все оказалось совсем не так, как он рассчитывал. Он же так долго мечтал о встрече с матерью! Сердце Тома учащенно забилось.
— А у вас есть адрес, куда она переехала?
— Там нет адреса. Она умерла три недели назад. Я как раз зашел убрать оставшиеся вещи.
Том ожидал чего угодно, но только не этого. Он замер на месте, не в силах пошевелиться.
— Хотите сюда вселиться? — поинтересовался мужчина.
Том помедлил и достал из бумажника пять фунтов стерлингов.
— Это за ее проживание, — тихо произнес он и вышел в коридор, глотая слезы.
Там перед самой войной, на тихой улочке на окраине Сиднея, оборвалась нить надежды, которой Том жил так долго. Через месяц он записался добровольцем на фронт, указав в документах ближайшей родственницей мать и ее адрес в меблированных комнатах. Вербовщикам было все равно.
Том провел рукой по деревянной планке, которую выточил, и попытался представить, что написал бы в письме матери, будь она жива, и как бы сообщил о ребенке. Он взял новую доску и отмерил рулеткой нужное расстояние.
— Заведей [4], — сказала Изабель, стараясь сохранить серьезное выражение лица, и только уголки губ слегка подергивались.
— Что? — переспросил он, перестав потирать ногу.
— Заведей, — повторила она, опуская голову в книгу, чтобы не встретиться с ним взглядом.
— Ты серьезно? Что это еще за имя...
На ее лице появилось обиженное выражение.
— Так звали моего двоюродного дедушку. Заведей Занзибар Грейсмарк.
Том изумленно на нее уставился, и она продолжила:
— Я обещала бабушке перед ее кончиной назвать своего сына, если он у меня будет, именем ее брата. Я не могу взять свое обещание обратно.
— Вообще-то я думал о нормальном имени.
— Ты хочешь сказать, что у моего двоюродного дедушки было ненормальное имя? — Изабель, не выдержав, расхохоталась: — Купился! Купился с потрохами!
— Ах ты, хитрюга! Ты об этом еще пожалеешь!
— Нет, перестань! Хватит!
— Никакой пощады!
Он щекотал ее в живот и шею.
— Сдаюсь!
— Слишком поздно!
Они лежали на траве, за которой начиналась Отмель Кораблекрушений. День клонился к вечеру, и мягкие лучи солнца окрашивали белый песок в золото.
Неожиданно Том замер.
— Что случилось? — спросила Изабель, выглядывая из-под длинных прядей волос, закрывавших лицо.
Он откинул ей пряди назад и долго смотрел, не говоря ни слова.
— Том? — Она провела рукой по его щеке.