Дочь

Дорсет, 2011

Четырнадцать месяцев спустя

В одном месте бутоны подснежников только проклюнулись из земли, а в другом уже расцвели, склонив набок нежные зеленоватые головки. Я наклоняюсь, чтобы понюхать их, и слышу пение малиновки, порхающей по живой изгороди. Издалека доносятся крики чаек и тяжёлое дыхание моря. Это непрочное состояние покоя длится недолго. Через несколько минут я слышу шаги. Кто-то осторожно ступает по мокрой траве. Я оборачиваюсь — Майкл. Он выглядит странно среди этой зелени в саду в своём тёмном костюме и начищенных туфлях.

Майкл, как всегда, спокоен, но я понимаю, что есть какие-то новости, иначе бы он предупредил о приезде.

— Почему ты в саду, раздетая?

— Просто увидела в окно подснежники и вышла на минутку посмотреть. Майкл, ради бога, не тяни, скажи, что случилось?

— Ничего. Просто кое-что выяснилось. Теперь по- чти доказано, что Наоми увёз Йошка и что она пошла с ним по своей воле.

— Откуда это известно?

— Пойдём. Расскажу в доме, — он ведёт меня за руку, потому что я ничего не вижу: глаза застилают слезы.

Мы заходим в дом. Я поднимаюсь наверх одеться. В спальне холодно, я вожусь, натягивая тёмное шерстяное платье, застёгивая пуговицы. Майкл встречает меня внизу у лестницы с кружками горячего шоколада в руках.

— Я купил шоколад и молоко. Знал, что холодильник у тебя пустой. Пошли туда, — он кивает в сторону гостиной. — Я затопил камин. Скоро будет тепло.

Майкл ждёт, пока я сяду у камина, потом осторожно ставит на стол рядом со мной кружку придвигает кресло. Наклоняется вперёд. Его колени почти касаются моих.

— Он уже у нас в руках.

— Где? — спрашиваю я. — В полицейском фургоне? Или в тюремной камере?

— Пока нет, но сейчас это вопрос времени. И все благодаря тебе. Пришли результаты анализов. Его ДНК подтверждён.

— Что это значит?

Он смотрит на меня, прищурившись. Видимо, решает, как это сказать. Затем медленно произносит:

— На платье обнаружено его семя.

Мне становится дурно. Я делаю движение встать, но он кладёт мне на предплечье руку и откашливается.

— Погоди. На платье также обнаружили кровь Наоми.

Мысль о том, что он её изнасиловал, я сразу отбрасываю. В тот вечер она вернулась домой школьной форме. Усталая, голодная и... улыбающаяся. Так что никто её не насиловал. Ни Джеймс тогда в коттедже, ни Йошка. Она занималась с ним любовью в этом платье, а потом аккуратно свернула его и спрятала там, где наверняка никто искать не будет. Значит, она хотела этого Йошку. Желала с ним секса.

Я всё же встаю, обхожу комнату. Майкл настороженно следит за мной с кружкой в руке. Это, конечно, было у неё не в первый раз. Она уже забеременела от Джеймса. Но они знакомы много лет. Одногодки, вместе росли. А секс с Йошкой — это совсем другое. Тут она серьёзно нарушила правила. Переступила черту. Я вспоминаю её загадочную улыбку. Она тогда думала о Йошке. Возможно, он утешил её насчёт беременности.

Я смотрю в окно и вижу в нем Наоми. Она стоит, опираясь спиной о стену в тёмном захламлённом помещении под сценой. Подол красного платья высоко поднят, трусики упали на пол. Одна нога у неё поднята и охватывает его бедро, прижимая к себе. Его лица я не вижу, только затылок с темными вьющимися волосами. Он зарылся лицом в шею Наоми, порывисто втискивая себя в её тело. Её глаза закрыты, макияж смазан слюной и потом. Я встряхиваю головой, чтобы отогнать видение. После всего он велит ей идти домой, чтобы родители ничего не заподозрили. Она, держась за него, снимает платье и вытирает им промежность. Потом надевает школьную форму, которую принесла с собой, а платье быстро засовывает в сапожок из мешка с костюмами. Надеялась потом его забрать, но забыла.

Но там была кровь...

— И сколько крови на платье? — я сажусь, смотрю на него, потом отвожу глаза.

— Немного. Как обычно.

Крепко сжав кружку, я заставляю себя спросить:

— Что значит как обычно? Когда занимаются любовью или когда насилуют?

— У них был секс по согласию, — отвечает он. — При этом довольно часто выделяются незначительные количества крови, которые видны под микроскопом.

Понятно, понятно... При беременности сосуды шейки матки становятся хрупкими, и кровь появляется значительно легче. У неё было кровотечение после ночи, проведённой с Джеймсом.

Она даже обрадовалась, что избавилась от беременности.

Но кровотечения возникают ещё и при наличии инфекции. Может, у неё был кто-то ещё, от кого она её подхватила?

Ты изменилась не сразу. Постепенно становилась другой. Как я могла догадаться, если ты так умело пряталась за личиной ребёнка? У меня не было возможности уберечь тебя от опасности.

— Мы до него доберёмся, ждать осталось недолго, — произносит Майкл, глядя в окно на белое январское небо. — Теперь нам известно, где обитает его семья. Это цыганский табор в Среднем Уэльсе. — Он инстинктивно понижает голос, словно опасаясь, что кто-то может подслушать и предупредить их. — Там есть одна заброшенная ферма.

Я вспоминаю нашу поездку к месту, где Йошка бросил фургончик. Над рекой Северн возвышаются холмы Уэльса. До них рукой подать. На берегу были видны лодки. Он поджёг фургончик и повёл её на берег, а через пару часов они уже были на месте. Управлять лодкой для него, конечно, не проблема. Я представила, как он причаливает к берегу и осторожно помогает Наоми сойти. Все в порядке.

— Ночью мы проведём облаву, — говорит Майкл.

Я вздрагиваю.

— Когда? И откуда вам известно, что он там?

Майкл не уточняет время облавы. Боится, что я всё испорчу — приеду раньше его, забегу в табор, выкрикивая его имя. А может, и правильно боится. Может быть, я бы так и сделала.

— За табором ведётся наблюдение, — произносит Майкл после долгого молчания. — Его там видели. — Он бросает на меня короткий взгляд. — Дженни, я скажу тебе сейчас одну вещь, только не надо особенно надеяться. Там есть девушка, на вид лет шестнадцати, светловолосая. Вчера видели, как она вышла из одного фургона и вошла в другой. Наблюдение велось издалека, так что, была ли это Наоми, сказать пока нельзя.

У меня перехватывает дыхание. Именно это я ждала услышать все долгие четырнадцать месяцев. Да, может быть, это не Наоми, но все равно моё сердце колотится так, что заглушает его слова.

Майкл хмурится.

— Возможно, он успеет где-нибудь спрятаться. Мы обыщем весь табор с собаками. Не исключено, что на какое-то время придётся задержать всех.

— Неужели всех?

Я представляю себе полицейских собак, натягивающих поводки, пронзительный плач младенцев, женщин, вскакивающих с постелей в белых ночных рубашках.

— Да, всех.

Проникающий сквозь окно бледный луч солнца высвечивает в его волосах седину, которой

Я раньше не замечала. Морщины между нахмуренными бровями глубокие, как будто прорезанные ножом. Утренний свет безжалостен.

Наоми там. Она и её ребёнок, их приняли в большую семью. Для кочующих людей семья очень много значит. Йошка убедил её оставить ребёнка. Эти люди не жалеют на детей время. Вон их сколько было возле девочки, которую оперировали в отделении Тэда. А другие дети были предоставлены сами себе, потому что их матери и отцы работали. Как работала тогда я. Мы были постоянно заняты и не замечали, как дети меняются.

Я пытаюсь оставаться спокойной, но мне хочется кричать, петь и танцевать. Она жива. Жива. Он её не убил. Они любят друг друга. Возможно, он завёл с ней знакомство из желания отомстить, но это только вначале... а потом что-то случилось, неожиданное. Он влюбился.

Наверное, уже после визита в мой врачебный кабинет. Влюбился и предложил ей другую жизнь в другом мире. И она его полюбила. Потому и улыбалась. Он её не похищал, она сама с ним ушла. Он подарил ей кольцо, он любит её, с ней всё в порядке. Из глаз у меня текут слёзы. Я быстро хожу по комнате, прижимая ко рту ладони, чтобы остановить смех. Майкл должен понять, что Йошку нельзя трогать.

— Наоми, её ребёнок и Йошка, — говорю я, — они теперь семья. Майкл тоже встаёт. Ставит кружку на стол.

— Он совершил несколько преступлений. Секс с несовершеннолетней, похищение, насильственное удержание. Каждый, кто знал об этом, — соучастник.

— Он мог не знать её возраст. С макияжем она выглядит старше. И, наверное, соврала, когда говорила, сколько ей лет, — я протягиваю к нему руку, заставляю сесть рядом. — Она там с ним по доброй воле.

Майкл внимательно смотрит на меня.

— Не романтизируй их отношения, Дженни. Он преступник. Его место в тюрьме.

Я ищу слова, которые могли бы его убедить.

— Она познакомилась с ним в больнице позапрошлым летом, в июле. Ушла в ноябре. Через четыре месяца. Достаточно времени, чтобы всё обдумать. То, что было у неё до этого с Джеймсом, перестало существовать. Она встретила настоящего мужчину, Майкл, и поняла, что с ним может оставить ребёнка.

Майкл раздражённо вздыхает.

Она могла и так оставить ребёнка. Для этого не обязательно связываться с такими людьми.

— Какими такими?

— А вот с такими. Можно подумать, ты не знаешь, что собой представляют цыгане.

Вот, значит, как он все это видит.

— Она подарила подруге своё ожерелье, потому что жизнь этих людей её как раз устраивала. — Я говорю, а моё сердце бьётся быстрее и быстрее. Боже, у неё ребёнок, маленькое существо.

Майкл повышает голос и произносит слова медленно, наверное в надежде, что так они дойдут до меня лучше:

— Они живут в грязи, переезжают с места на место. Сознательно избегают нормальных общественных отношений. И всюду, где появляются, воруют.

Я смотрю на него, но ничего не слышу. Потому что в душе сейчас разговариваю с ней.

Я уверена, что у тебя девочка. Ей сейчас, должно быть, уже шесть месяцев, скоро ты назовёшь мне её имя.

— Ты не думай, что Йошка такой бескорыстный. Вполне возможно, он надеялся использовать её для каких-то своих преступных целей. Ведь Наоми уже воровала для него кетамин. В Кардиффе он связан с несколькими преступными бандами, занимающимися в числе прочего и организацией проституции.

Что он такое говорит? Когда Йошка улыбался мне во врачебном кабинете, он совсем не был похож на преступника. Тем более опасного. И ни для каких плохих целей он её использовать не будет. У них все хорошо. Так что пусть Майкл говорит, что ему вздумается, лишь бы вернул её мне живой и невредимой.

— Мне надо идти, — Майкл допивает то, что осталось в кружке, и встаёт. — Думаю, не надо говорить, что все это строго конфиденциально. Но, возможно, скоро кое-что объявят в новостях. Я хотел, чтобы ты знала заранее, — он надевает свою тёплую чёрную куртку и тихо добавляет:

— Тэд тоже должен знать. Я ему позвоню.

— Позволь мне, — быстро говорю я. — Так будет лучше.

Его глаза смягчаются, он сжимает ладонями моё лицо.

— Конечно, Дженни. И позвони ему как можно скорее. Отец должен знать. Я улыбаюсь.

— Спасибо, что приехал и рассказал. Я на тебя надеюсь.

— Жди известий, Дженни, и...

— Что?

— Ничего не предпринимай.

Я прислушиваюсь к затихающему вдали шуму его машины. Что-то предпринять у меня нет возможности, даже при большом желании. Я и Тэду звонить не буду. Подожду, пока Майкл привезёт её ко мне.

Открыв окно, чтобы впустить в жарко натопленную комнату свежий воздух, я стою на сквозняке и чувствую, как по щекам снова текут слезы. Когда она войдёт с ребёнком на руках, я сразу её обниму. Прижму своё лицо к её лицу. Её кожа будет пахнуть точно так же, как прежде?

Волосы, конечно, отросли. И сама она, наверное, стала выше ростом.

Я ждала четырнадцать месяцев. Подожду ещё несколько дней.

Однако всё разрешилось через несколько часов. Я просыпаюсь от настойчивого стука в дверь. В чём дело — звонок, что ли, не работает? В комнате темно и холодно. Я заснула на диване в неловкой позе, и у меня затекла шея. Пламя в камине погасло, там одна зола.

Через стекло входной двери я вижу Майкла. Чего это он так рано? Я открываю дверь. Майкл смотрит на меня. Обычно по его лицу можно было точно определить, с чем он пришёл, но сейчас я ничего не могу понять. Видно лишь, что он устал. Его губы шевелятся, я присматриваюсь

Я понимаю: он что-то говорит. Но как-то тихо, невнятно, и только когда он повторяет это в очередной раз, до меня доходит смысл.

— Всё плохо... плохо... очень плохо...

Пол подо мной качается, и он хватает меня за плечи.

— ...несколько месяцев назад, — улавливаю я обрывок фразы.

Зачем все эти бессмысленные слова? Она должна быть там, за дверью. Стоит, не решаясь войти, с ребёнком на руках. Не знает, как её примут.

Я освобождаюсь из его рук и иду к двери, но он меня удерживает.

— Она родила... — в прихожей темно, и я не вижу его лица, — а потом заболела. Подхватила какую-то заразу.

— Но ты же говорил, что её там видели! — кричу я. — Светловолосую девушку, ты говорил...

— Это была не она. Я нашёл эту девушку. Ей двадцать лет, она замужем, двое детей. Так что извини, Дженни.

— А Йошка? Он что, сбежал? Его обязательно надо поймать. Он во всем виноват. Из-за него она...

— Йошка погиб. Его застрелили.

Майкл держит меня за плечи и говорит. Слова на лету ударяются о мою голову, как чёрные вороны.

— Мы только подъехали, как он выскочил из фургона и открыл стрельбу. Потом мы узнали, что в этот день у них должна была состояться разборка с другой бандой наркоторговцев. Он подумал, что это они приехали. Такие разборки у них — обычное дело. Он не дал нам и слова сказать. Прицельно стрелял на поражение. У нас не было выбора, — Майкл на мгновение замолк.

— Пуля попала ему в грудь, он умер сразу.

Йошка убит. Наоми умерла несколько месяцев назад. Мои ноги подкашиваются. Майкл поднимает меня и несёт к дивану в гостиной. Там темно, но это не важно.

— А ребёнок, Майкл? — я хватаю его за пиджак. — Где ребёнок?

Он крепко прижимает меня к себе, так что я ощущаю его слова костями своего черепа.

— Ребёнок умер вместе с Наоми. Заразился от неё.

Он теперь говорит, как тогда на нашей кухне в Бристоле, когда пришёл в первый раз.

Медленно, с частыми паузами.

— Нам всё рассказала сестра Йошки, Саския. Его родители арестованы. Пуговицы на пиджаке Майкла впиваются мне в щёку, но я не шевелюсь.

— Ребёнок родился в трейлере. Но все прошло нормально, в таборе женщины опытные. Боль постепенно утихала, и Наоми взяла маленькое нежное тельце в свои тонкие детские руки. В этот момент её всю затопила любовь. Вспомнила ли она тогда обо мне? Осознала ли тогда, что я чувствую к ней?

— Это была девочка?

— Да, — отвечает он, немного удивлённый. — Девочка.

Мир Наоми сузился до маленького личика, крохотного сосущего ротика, миниатюрных восхитительных пальчиков на ручках и ножках, сжимающихся и разжимающихся.

А Майкл продолжает:

— Спустя пять дней она почувствовала недомогание. Стала беспокойной, слезливой. Они подумали, что это эмоциональный срыв.

— Но она никогда не плакала, — возражаю я, будто это сейчас имеет значение.

— А потом они увидели, что у младенца жар, — произносит Майкл. — Проверили Наоми— у неё тоже.

Я всегда знала, когда у неё повышалась температура, и определяла её с точностью до половины градуса, стоило приложить губы к её лбу. У неё могла возникнуть послеродовая лихорадка. Стрептококковая инфекция очень опасна, если не оказать срочную медицинскую помощь.

— Ты готова слушать дальше? — спрашивает Майкл.

За окном уже светает. Я встаю, хватаюсь за подлокотник кресла.

— Конечно.

— Врача Йошка вызвал, когда у неё началась рвота. Прошло три часа, а он всё не приезжал. За это время она впала в беспамятство.

Наверное, в трейлере было много людей и очень душно. Вентилятор не помогал. Наоми лежала без движения на влажной постели, рядом — младенец, весь в красных пятнах.

— Йошка был вне себя. Решил отвезти её в больницу. Когда дядя сказал, что ехать опасно, ведь там её может кто-нибудь узнать, он разбил ему нос. Наоми уже перестала дышать, когда он поднял её, чтобы перенести в машину. Младенец умер через несколько минут. В общем, они спохватились слишком поздно.

Слишком поздно. Слова эти прозвучали, как щелчок закрывающейся двери. Майкл встаёт, подходит ко мне, обнимает.

— Саския сказала, что Йошка завернул их обеих в простыню и осторожно положил на заднее сиденье машины, — он замолкает, — потом вынес из трейлера все вещи — её и ребёнка. Кровать, стол, всё. Сложил в кучу, облил бензином и сжёг. Потом уехал.

Ритуальный костёр. Языки пламени вздымаются высоко в воздух, так что никто не может подойти близко. После них ничего не должно остаться. Ни расчёски с запутавшимися в ней длинными золотистыми волосами, ни браслетов, на даже резинки для волос. Там мог быть дневник или начатое письмо ко мне. Может быть, она собирала осенние листья и расставляла их за зеркалом. Даже если младенца успели сфотографировать, теперь уже ничего нет. Ни фотографий, ни одежды.

— Куда он их увёз?

— Никто не говорит. У цыган принято тайно хоронить близких. Наоми их близкая? А как же я?

В комнате ещё темно, но за окном заметно светлеет. Во мне вдруг вспыхивает искорка надежды.

— А откуда известно, что всё это правда? Почему нужно верить рассказам сестры? Может, это вообще выдумка.

Он молча лезет в карман, что-то оттуда вытаскивает и вкладывает мне в руку. Мои пальцы охватывают что- то округлое.

— Саския передала это для тебя.

Я узнала чашку, как только дотронулась до ручки. В темноте ничего не видно, но мне известно, что там по краю изображены прыгающие лягушки. А на дне сидит ещё одна — улыбающаяся.

«Надо допить до конца, дорогая, — Наоми смотрит на меня поверх края чашки своими доверчивыми голубыми глазами. — Там ждёт маленький лягушонок...»

Чашку, из которой она пила ребёнком, Наоми взяла для своего. Я не заметила, что чашка исчезла. А куда девались её пуговицы, которые там лежали?

Майкл крепко меня обнимает, его горячее дыхание колышет мои волосы.

— О том, как она умерла, рассказывала не только Саския, но и многие другие. Даже дети. И все говорили одно и то же. Мы зафиксировали место, где он разжёг костёр, и тщательно обыскали трейлер, в котором она жила.

Майкл рядом, но его голос доносится как будто издалека. Он рассказывает о сравнении отпечатков пальцев и о многом другом. О том, что осмотр табора продолжится завтра. Несколько членов семьи арестованы, остальные задержаны. Их будут допрашивать.

Он молчит, затем произносит:

— Место захоронения мы найдём обязательно. Рано или поздно кто-нибудь из них проговорится.

Майкл продолжает рассказывать, но я перестаю вслушиваться в его слова. Значит, там был её дом. Их дом. Сейчас это просто пустой контейнер, куда через окно льётся лунный свет. Может быть, он освещает игрушку, закатившуюся в угол?

Голос Майкла становится громче:

— Йошка отсутствовал две недели, а когда вернулся, все время молчал. Сидел в трейлере сестры и смотрел в пустоту...

Я его прерываю:

— Майкл, я хочу поехать в табор.

Сестра Йошки не сказала им, где он их похоронил. Может быть, доверится мне?

— Я отвезу тебя туда сразу, как только закончится расследование. Обещаю. Нам предстоит подвергнуть всех свидетелей перекрёстному допросу и снова тщательно осмотреть машины и территорию.

— Майкл идёт на кухню, по пути доставая из кармана фляжку. Я слышу звон посуды, шум кипящего чайника. Он возвращается с кружкой кофе, сдобренного виски. Смотрит, как я пью. Утром, когда он приготовил для меня горячий шоколад, она была ещё жива? И когда это было? Вчера? Нет, нет, какая чушь! Она умерла несколько месяцев назад.

Майкл едва не падает от усталости. Через несколько минут поднимается наверх спать. Я слышу стук его ботинок о пол, потом скрипит кровать, и наступает тишина. Я закрываю глаза и вижу её комнату в тот момент, когда зашла туда в последний раз.

Эд сказал, что я вообще ни черта не знала. К сожалению, это так. Всё было у меня перед глазами, не было лишь желания присмотреться.

Бристоль, 2010

Девять месяцев спустя

Было воскресенье — день моего отъезда. Тэд отправился гулять. Сказал, что не хочет быть дома, когда я уеду. Грузчики должны были приехать в середине дня. Я собрала то немногое, что хотела взять с собой, остальное пусть остаётся Тэду.

Когда за ним закрылась дверь, я поднялась в комнату Наоми. Солнце уже припекало. Стоял настоящий погожий летний день, очень хороший для прогулок с детьми. В комнате не было ничего, кроме кровати. Я раздвинула шторы, открыла окно. Пока стояла, подставив лицо тёплому ветерку, на улице внизу из-за угла появилась женщина в летнем платье. Одной рукой она толкала перед собой детскую прогулочную коляску, а другой прижимала к уху мобильный телефон и кивала невидимому собеседнику. Коляска была глубокая, обитая мягким материалом. Ребёнка я не видела, но следила за ней до тех пор, пока она не скрылась из вида, продолжая кивать.

Глядя на эти шторы в золотистую и алую полоску, я вспомнила, как мы выбирали для них ткань в магазине «Джон Льюис» три или четыре года назад. Мне понравилась хлопчатобумажная, узором из серых, светло-зелёных и лимонно-жёлтых листьев. Я представила, в какой цвет будет окрашивать комнату проникающий сквозь шторы свет. Повернулась, чтобы посоветоваться с Наоми, а она уже шла к кассе с отрезом ткани, расцвеченной яркими золотистыми и красными полосами. На мои доводы, что цвета слишком кричащие, даже аляповатые, что комната с такими шторами будет похожа на какую-то таинственную пещеру, она улыбнулась. И её улыбка была — теперь я это понимаю, — предшественницей той загадочной, последней.

  — Это именно то, что мне нужно.