Дочь

Дорсет, 2011

Тринадцать месяцев спустя

Наоми танцует. Влюблённая Мария танцует с Тони. В спектакле «Вестсайдская история» такой сцены нет, а в моём сне есть. Вначале они танцуют близко друг к другу и медленно, но затем темп нарастает, музыка становится громче и громче, пока не превращается в бессвязный грохот. Начинает мигать свет, отчего движения танцующих становятся отрывистыми, как в видеоклипе. Зрители встают и выходят из зала. Барабанная дробь встряхивает меня и ещё некоторое время отдаётся эхом в моей голове после того, как я просыпаюсь.

Я прихожу в себя только через несколько минут. Теперь кошмары снятся мне каждую ночь. Сегодня вот театр. Я не вспоминала о нем уже несколько месяцев. Убираю волосы с глаз и смотрю темноту, пытаясь подавить образы, мечущиеся в сознании.

Я пытаюсь разглядеть его в заднем ряду партера или в коридоре, где он стоит, прислонившись к стене. И тут меня осеняет. Может, в театре осталось что- то, содержащее его ДНК? Ну, я не знаю, может быть, волосы на сиденье, носовой платок... Полицейские обыскали театр, но они могли что-то упустить. Надо позвонить Майклу и спросить, где именно они искали. Нет, не стоит, он подумает, что я рехнулась. А может, так оно и есть? И все же... надо поехать и поискать везде. Убедиться самой, что там ничего нет, иначе я не успокоюсь. Где-то обязательно должно быть доказательство, что он её увёл. И я обязана его найти.

Остаток ночи я провожу без сна, а дождавшись семи, звоню Майклу. Он отвечает мягко, но сдержанно.

— Собирался к тебе приехать вчера, но задержался на работе. Переживаю, что сказал тебе о ДНК. Не надо было.

В прошлый раз он говорил, что обычно уличить преступника в похищении девушки можно, только обнаружив его ДНК на её трупе. В вагине, пищеводе, на одежде, волосах. Я не хочу об этом знать. Она жива.

— Ты был прав, в лесу ничего нет.

— Ты все же туда поехала? Ох, Дженни... Я же говорил тебе: криминалисты там всё обыскали.

У него сейчас наверняка огорчённое лицо, уголки губ опущены.

— Я подумала о театре.

— О театре... — повторяет он.

— Да. Мне приснился сон. Постановка «Вестсайдской истории», в которой она участвовала, и я подумала...

— Но там год назад тоже всё обыскали, начиная с гримёрных.

— Ты уверен, что всё?

Майкл вздыхает, и я слышу щелчок, когда он вытаскивает из дипломата ноутбук.

— Подожди, я перезвоню через несколько минут.

Какой смысл был что-то искать в её гримёрной, где она только переодевалась? А макияж всегда накладывала дома и после спектакля не снимала. Наверное, потому, что встречалась с ним по дороге туда и обратно. Наоми выглядела в нём на все восемнадцать, что для неё было очень важно.

Телефон звонит, и я быстро нажимаю кнопку соединения.

— Как я и думал, они осмотрели весь театр, — голос у Майкла спокойный и уверенный. — Передо мной перечень. Отпечатки пальцев с дверных ручек, кранов, сидений задних рядов партера, в туалетах. Осмотрен каждый шкаф, корзины для костюмов, мусорные баки и контейнеры снаружи. — Он на секунду замолкает. — Вскрывали даже половые доски.

Я этого не знала. То есть они уже тогда подозревали, что она мертва.

— Дженни, остановись, — Майкл откашливается, говорит громче. — Ты доводишь себя до безумия. — Он молчит, затем говорит спокойнее: — Выбрось это из головы. Позволь нам

Я заниматься своей работой.

— Майкл, я не могу выбросить это из головы. Как ты не понимаешь? Ведь когда его поймают, он будет всё отрицать. И ехидно улыбаться. Потому что знает: никаких прямых улик против него нет. Их нужно найти.

— И ты задумала поиски в театре, потому что тебе что-то приснилось? — Он опять вздыхает.

Да, приснилось. Но сны всегда что-то означают.

Я набираю номер телефона школы, где училась Наоми. Директор занята на педсовете, но перезванивает мне через десять минут. Голос у неё добрый.

— Рада вас снова слышать. Как живете?

— Спасибо, мисс Уинем, всё в порядке.

Если бы она меня сейчас увидела, то, наверное, поверила бы, что так оно и есть. Прожив больше года у моря, я выгляжу намного лучше, чем когда мы виделись в последний раз. Но рана по-прежнему кровоточит, только внешне этого не видно.

— Я хотела спросить вас о театре. Может быть, полицейские при осмотре что-то пропустили? Я хочу приехать и проверить. На всякий случай.

Мисс Уинем, видимо, воспринимает мои слова как абсурд, поэтому отвечает не сразу.

— Вы можете, конечно, приехать и посмотреть, дорогая. Но, я думаю, вряд ли что-то найдёте. Тем более что там все изменилось.

— Как изменилось?

Наверное, после случая с Наоми в театре поставили двери с автоматической блокировкой и кнопочными панелями с кодами.

— В театре ремонт, — отвечает директриса размеренным тоном. — Сейчас заключительная фаза. Выпускник нашей школы завещал значительную сумму на капитальный ремонт театра, чем мы и воспользовались. — Мисс Уинем замолкает, ждёт моих комментариев, но я молчу, и она продолжает: — Там сделали новую сцену и многое другое.

— Но, может быть, я все же приеду и посмотрю?

— Хорошо, приезжайте через неделю или две. Когда закончат ремонт. Я поручу кому нибудь сопровождать вас. Буду рада вас видеть.

Я благодарю директрису и прощаюсь. Сомневаюсь, что она будет очень рада меня видеть, но это не важно. Когда ремонт закончится, будет уже поздно. Ехать нужно сейчас. Ведь и во врачебной практике нередко бывают случаи, когда пациента осматривают несколько докторов и не видят очевидного. Достаточно вспомнить Джейд. Так что проверить ещё раз совсем не вредно.

Я выезжаю из гаража. Берти на переднем сиденье уткнул нос в лапы, глаза закрыты. Готов к поездке. У поворота на шоссе кто-то стучит в окно. Это Дэн. Мне кажется, он стал выше ростом — стоит в новой куртке, набросив от ветра капюшон. Я опускаю стекло:

— Симпатичная куртка.

— Спасибо. Бабушка подарила на Рождество. Я слышал, в Нью-Йорке зимой холодно.

— Когда уезжаешь?

— Завтра. Занятия на следующей неделе, — лицо у него спокойное, но в голосе чувствуется волнение. — Я зайду к вам позднее.

Нет, меня не будет дома. Я глушу двигатель и вылезаю из машины.

— Бабушка будет по тебе скучать. И я тоже.

— Поживу пока у Тео и Сэма, — произносит он, опустив глаза, — а потом подыщу что-нибудь.

— А как у тебя с деньгами?

Он усмехается.

— У вас вопросы, как у моей мамы.

— Так я и есть мама.

Он молчит, несколько секунд глядя мне прямо в глаза.

— Я буду вам звонить.

Мне хочется его обнять, но я не решаюсь. А он, словно угадав мои мысли, краснеет и отворачивает лицо. Потом бормочет:

— Счастливо, — поворачивается и идёт по тротуару.

Поравнявшись с ним у магазина, я опускаю стекло, но в этот момент к нему подходят две девушки и начинают весело разговаривать. Одна берет его за руку. Через секунду я сворачиваю за угол, и они исчезают. Он едет в Нью-Йорк начинать новую жизнь. У него всё впереди.

Бристоль мы прибываем в середине дня. В последний раз я была здесь летом. Потом дважды пропустила осенний листопад — любимое время года Наоми. Осматривающий комнату полицейский, наверное, удивился большому количеству засушенных листьев на её туалетном столике.

Машину я ставлю рядом с нашим домом. У ворот Берти скулит, машет хвостом. Краска на воротах облупилась. Окна грязные, сад зарос сорняками. Но в доме наверняка чисто, за этим следит Аня. Тэд, конечно, на работе. Я смотрю на высокие тёмные окна и вспоминаю последние дни, которые доживала здесь, когда из меня по каплям вытекало тепло. Когда я вздрагивала в темноте от звука собственных шагов.

С ноября по август прошлого года я все ждала и ждала, а наш брак тем временем неуклонно разрушался, и одновременно угасала надежда. Фрэнк понял, что после того срыва на работу я не вернусь, и нашёл мне замену. Тянулись месяц за месяцем, но ничего не происходило. Я без движения лежала на кровати или на полу в её комнате, наблюдая, как меркнет свет и медленно наступает вечер. Ждала смерти, а она всё не шла. Однажды съездила в коттедж. Эд решил в реабилитационном центре подготовиться к экзаменам второго уровня, и ему понадобились книги, которые он оставил в свой последний приезд.

Дорсете мне всё показалось другим. И свет, и воздух. Они были какими-то приятными и тёплыми. В сад с моря доносились крики чаек. А дома всё оставалось прежним. Неделя тянулась за неделей без всякого результата. Тогда я всерьёз начала думать о коттедже. К лету созрел план, а конце августа я туда переехала. Родители оставили мне небольшой капитал. На эти деньги я и жила, тем более что потребности у меня были мизерные. Тэд, наверное, содержал бы меня, если бы я попросила. Но мне не нужна была его помощь.

На какое-то мгновение у меня возникает желание нажать кнопку дверного звонка. Возможно, там Аня. Но этот дом теперь территория Тэда, и мы с Берти идём дальше по улице.

Здание театра в строительных лесах. В мусорный контейнер свалены старые чугунные радиаторы отопления. У открытых дверей стоят два фургона. В холле я вижу рабочих. Они стоят с дымящимися кружками — видно, у них перерыв на чай. Двери подпёрты, чтобы не закрывались.

Мы с Берти входим, нас никто не останавливает. Ступаем по фанерным листам, прикрывающим блестящий новый пол. Бар перестроен, там новое зеркало. Я толкаю тяжёлую дверь в зрительный зал, где нас встречают запахи краски и свежей штукатурки. Берти чихает. Зал расширили, он стал светлее. Сооружение сцены заканчивается. Сбоку аккуратный штабель ровных досок.

Берти рвётся вперёд и чуть не падает в яму под сценой, которая сейчас открыта. Внизу седой мужчина в синем комбинезоне склонился, приложив к полу строительный уровень. Я вижу там две табуретки, обогреватель и несколько холщовых мешков в углу.

Рабочий поднимает голову, вопросительно смотрит на меня, потом замечает собаку, и выражение его лица смягчается.

— Вам не следовало приводить сюда этого симпатягу. У меня дома почти такой же. Вы кого-то ищете?

— Понимаете, моя дочка участвовала тут в одном спектакле и оставила кое-что из одежды. Может быть, это лежит где-то здесь?

— Отсюда всё убрали ещё летом. Отвезли на свалку.

Я наконец понимаю, как глупо было сюда ехать.

Рабочий хочет сказать что-то ещё, но Берти вдруг прыгает в яму, туго натягивая поводок, который я отпускаю, иначе он задохнётся. Рабочий, смеясь, наклоняется к псу, гладит его за ушами.

— Я тебе понравился?

Спрыгнув вниз, я обнаруживаю, что яма глубже, чем казалось. Я приземляюсь, подвернув лодыжку, выпрямляюсь, осознавая, что выгляжу нелепо, но деваться некуда.

— Впрочем, можете посмотреть вон в тех мешках. Там театральные костюмы. Думаю, вреда от этого не будет.

Он ведёт меня в угол, усаживает на мешок.

— Здесь костюмы? — спрашиваю я.

— Да. Мешки проверили полицейские, и они остались здесь. Хотя до новых постановок ещё далеко. Они тут все не могут оправиться после пропажи той девочки. Представляете, какой ужас?

Я молчу, а он, внимательно посмотрев на меня, качает головой.

— У вас усталый вид. Знаете что, вы тут посидите, поройтесь в мешках, а я схожу принесу вам чашечку чая. Скоро вернусь, — рабочий лезет наверх и исчезает.

Всего мешков шесть. Я раскрываю первый, быстро перебираю костюмы и перехожу к следующему. Желательно успеть до его возвращения. Я вытаскиваю чёрный бархатный камзол и фетровую шляпу с изогнутыми полями. Засовываю обратно. В третьем — аккуратно сложенная армейская форма. Возможно, Наоми рассказывала мне, в какой пьесе их использовали, но я забыла. В четвёртом мешке чувствуется что-то мягкое. Я вытаскиваю разные юбки, топы с оборками, кружевные платья, шёлковые накидки, кашне, галстуки. Вот полицейская фуражка. А в самом низу — дамские полусапожки. Наверняка это из «Вестсайдской истории». Год назад подолы этих юбок развевались под музыку Бернстайна, а сейчас это просто куча тряпья.

Злясь на себя за то, что зря сюда тащилась, я сжимаю сапожки, чтобы засунуть обратно в мешок. Пальцы соскальзывают внутрь одного и натыкаются на что-то шёлковое, скрученное, засунутое глубоко в переднюю часть. Что это? Чулки? Шейный платок? Я вытаскиваю, разворачиваю. Вещь оказывается больше, чем я думала. Короткое красное шёлковое платье с глубоким вырезом и перламутровыми пуговицами. Я сразу же его узнаю. Платье Никиты, которое Наоми одолжила для репетиции в костюмах, а потом сказала, что оно ей не подошло. Вот, пожалуйста, полицейские всё обыскали, а его не нашли.

Я подношу платье к лицу и чувствую слабый аромат лимона. Через секунду замечаю на лифе желтоватое пятно. Поднимаю край — внутри такое же. Слышу шаги и быстро засовываю платье в карман пальто. Остальные костюмы сваливаю обратно в мешок.

Рабочий спускается в яму, протягивает мне кружку с чаем.

— Я вижу, вы уже посмотрели костюмы, — он улыбается. — Есть успехи?

Я отрицательно мотаю головой и начинаю пить чай. Он ароматный и хорошо заварен.

Бодрит.

— Я так и думал, — спокойно замечает рабочий. — Вряд ли тут может найтись что-то путное.

Когда я иду к машине, мне хочется обернуть платье вокруг себя, чтобы почувствовать Наоми всей кожей. Но пусть оно остаётся в кармане. Майкл отправит его на экспертизу.

Окна в моем бывшем доме по-прежнему тёмные. Я впускаю Берти в машину и отъезжаю. Находка пробуждает во мне проблеск надежды.

Бристоль, 2009

Двадцать один день спустя

Я поспешила сообщить Эду о пропавших кораллах. Наверняка он воспримет это так же, как я: значит, она планировала свой уход и взяла с собой то, что было ей дорого. Мальчику сейчас нужны положительные эмоции.

В мобильном Эда сработал автоответчик, и я набрала номер офиса. Ответила миссис Чибанда. Сказала, что сейчас его приведёт, но ходила, как мне показалось, целый час.

Наконец я услышала шаги.

— Привет, мама.

— Как ты себя чувствуешь, дорогой?

— Зачем ты звонишь?

— Прошло больше недели. Вот, решила узнать, как у тебя дела. Эд не ответил, но в трубке был слышен его вздох.

— Я знаю, если бы что-то случилось, то мне бы сообщили, но всё же...

— Мама, оставь меня в покое.

Я закрыла глаза. После исчезновения Наоми звуки для меня стали громче. От них всё внутри болит, как будто кожа стала тоньше. Не надо было звонить Эду.

— Мы все время думаем о тебе, — сказала я и тут же пожалела, потому что знала: ему это не понравится.

— Как положено.

— Что ты имеешь в виду?

Нет, зря я затеяла этот разговор.

— А то, что вам положено думать обо мне, вот вы и думаете, — ответил он. — Прежде ты мне только наставления читала.

Я помолчала пару секунд и начала снова:

— Знаешь, почему я тебе позвонила? Пропало ожерелье Наоми. То, что с кораллами.

— Какое ожерелье? — спросил он без интереса.

— Ну, с маленькими оранжевыми штучками.

— И что?

— Она, наверное, взяла его с собой. Значит, ушла сама, её не похищали.

— Боже, мама! Возможно, она его потеряла или кому-то отдала.

— Но это бабушкин подарок.

— Тем более. Ты её не знаешь, мама. Ты вообще ни черта не знаешь.

Попрощавшись и дождавшись, когда он отсоединится, я заходила туда-сюда по кухне. Его слова жгли мне ухо. Ну чего я добилась этим звонком? Каких положительных эмоций? Немного подумав, я набрала номер Шен. После посещения полицейского участка мы ещё не разговаривали.

— Джен, здравствуй. Я как раз собиралась позвонить тебе сегодня. Я не успела ответить, как она весело продолжила:

— Сейчас такая кутерьма. Готовимся к Рождеству.

Я опешила. Какое Рождество? Я о нём совсем забыла. Не помню, когда в последний раз ходила в магазин.

— Как ты?

— Ничего. Тут одна вещь обнаружилась, обнадёживающая, и я решила ненадолго заехать к тебе.

Мне захотелось увидеть её улыбку, когда я расскажу ей о пропаже ожерелья. А потом она меня обнимет и скажет, что всегда знала — всё будет в порядке.

— Хочешь, я заеду к тебе?

— Нет. Мне нужно куда-нибудь выйти, а то я всё время сижу дома.

Я приняла душ, надела чистые джинсы и новую рубашку. Даже подкрасилась. Потом посмотрела в зеркало, увидела, как пудра с помадой выглядят на моём худом бледном лице, и всё смыла. В машине включила приёмник — передавали новости. Я особенно не прислушивалась, но вдруг спокойный и размеренный голос ведущего произнёс ее имя. «...Она пропала три недели назад; поиски продолжаются. Все аэропорты...»

Я быстро выключила приёмник, а потом долго приходила в себя. Хорошо, что в этот момент на дороге не было машин.

Шен открыла дверь и сразу заключила меня в объятия.

— Я жутко переживаю, что так ужасно вела себя тогда в полиции. Извини.

Она увлекла меня в гостиную. Мы сели.

— Ты похудела, Дженни. Я так рада тебя видеть!

Представляешь, Наоми взяла с собой ожерелье, — объявила я без предисловий. — Вчера я вдруг снова взялась осматривать её комнату и смотрю — в шкатулке...

На кухне загремела посуда, и Шен крикнула в открытую дверь:

— Ник, свари нам с Дженни кофе! Покрепче.

— Хорошо! — крикнула в ответ Никита. Шен повернулась ко мне.

— Ей сейчас тяжело.

Я кивнула, не понимая, как может быть тяжело этой девочке, которая здесь, рядом, на кухне, спокойно варит кофе. Которая продолжает жить своей нормальной жизнью. А Наоми сейчас неизвестно где и с кем. Впрочем, Никита в этом не виновата.

— Да, — продолжила Шен, — она мучается. Ей следовало раньше рассказать нам о Наоми о том парне. — Я молчала, и она замолкла тоже. Потом улыбнулась и взяла мою руку. — Так что ты сказала насчёт ожерелья в шкатулке?

Я улыбнулась в ответ.

— Это ожерелье из кораллов подарила моя мама, когда Наоми исполнилось шесть лет, и она всегда держала его в музыкальной шкатулке. Так вот, сейчас его там нет. Я смотрела везде, но не нашла.

На лестнице послышались шаги. К нам поднималась Никита с кофе.

Она вошла немного запыхавшаяся. Поздоровалась со мной, поставила на столик поднос с двумя чашками и выпрямилась. Её лицо горело.

— Я слышала, что вы говорили. Ожерелье не потерялось. Вот оно.

Никита протянула мне коралловое ожерелье. Я не заметила его у неё под мышкой.

— Наоми мне его подарила. Она этим ожерельем не очень дорожила. Сказала, что оно ей совсем не нравится и она рада от него избавиться.

Я не знала, куда деваться.

— Боже, Джен, ты так побледнела! — воскликнула Шен, встревоженно глядя на меня. — Пожалуйста, успокойся и забери ожерелье. Ты ведь не возражаешь, Ник?

— Нет-нет, пусть остаётся у вас. — Я облизнула губы. — Никита, когда она тебе его подарила?

— Перед последним спектаклем. Мы дурачились, и она, смеясь, бросила его в меня.

Я долго смотрела на девочку, пытаясь вспомнить, когда в последний раз слышала смех Наоми. Потом попрощалась и ушла.

В доме было холодно, за окнами начало темнеть. День пролетел незаметно.

— Ты её не знаешь, мама.

Я легла, натянула на голову одеяло. Где-то далеко залаял Берти, прося ужин, потом перестал. Сколько длился сон, не знаю, но, проснувшись, я увидела спящего рядом Тэда. Отодвинулась как можно дальше и продолжала лежать, сжимая край кровати, ожидая, когда наступит утро.

— Ты вообще ни черта не знаешь.