Пепел и Бессоница
Время действия: Осень-зима 1941 года.
---
Глава 1. Часть 1: Лиам. Оборотень в волчьей яме
Запах гари въелся в шинель так глубоко, что, казалось, даже кожа под ней пропахла смертью. Впрочем, Лиаму Шмидту было плевать. Он сидел на перевернутом ящике из-под снарядов в промозглом блиндаже где-то подо Ржевом и курил, жадно затягиваясь крепкой, обжигающей горло дрянью. Табачный дым смешивался с паром от дыхания и сыростью земли.
Ему только что стукнуло шестнадцать. Три недели назад.
На вид можно было дать все двадцать пять, если не смотреть в глаза. Глаза у Лиама были серые, как вода в ноябре, и такие же пустые. Пепельные волосы вечно падали на лоб, но он не убирал их - лишние движения ни к чему. Он сидел неподвижно, слушая, как за стеной воет ветер, перемешиваясь с далекими раскатами артиллерии.
- Шмидт! - в блиндаж ввалился здоровенный унтер, от которого разило самогоном и потом. - Ты чего тут сырость разводишь? Пошли, «языка» брать. Там русские окопы в ста метрах, курят, как паровозы. Уроды.
Лиам молча поднялся. Не говоря ни слова, сунул окурок в банку и поправил воротник. Под расстегнутой гимнастеркой, на груди, мелькнул край татуировки - черный ворон, расправивший крылья. Когти птицы впивались в кожу прямо над ключицей. На спине, под лопатками, у него был выбит автомат - грубая работа, сделанная полковым мастером за пачку трофейных сигарет.
Тело Лиама было похоже на карту боевых действий. Шрамы от осколков покрывали предплечья, на ребрах темнел старый, плохо заживший ожог - зажигательная смесь плеснула во время ближнего боя. Он почти не чувствовал боли. Вернее, привык к ней, как к постоянному гудению в ушах после разрывов.
Он был жесток. Не потому, что получал удовольствие. А потому, что это работало. Когда он зажимал горло пленному, когда бил прикладом, когда смотрел на врага без единой эмоции, - враг ломался быстрее. За это его и ценили свои. «Молодой, а кремень», - говорили ветераны. «Без тормозов», - шептались новобранцы.
Выбравшись из блиндажа, Лиам двинулся вперед, пригибаясь к земле. Холод пробирал до костей, но он не замечал. Нервы были оголены, но это было привычное состояние. Задание было простым: взять живого. Лиам полз первым, чувствуя, как грязь набивается под ногти.
Русский окоп оказался почти пуст. Два трупа и один живой, трясущийся парнишка, который даже не успел закричать. Лиам навалился на него сверху, зажимая рот ладонью. В темноте он видел только расширенные от ужаса глаза пленного. В этом взгляде читалось то же, что и всегда: страх, животный, первобытный.
И вдруг, совсем рядом, хлопнула осветительная ракета.
В свете, залившем все мертвенно-белым сиянием, Лиам успел заметить краем глаза чей-то силуэт. Другой окоп, метрах в пятидесяти. Или даже не окоп, а воронка. Там мелькнула тень. Слишком быстрая, слишком дерзкая. Наверное, снайпер или разведчик.
Лиам моргнул, и свет погас. Ракета угасла в грязи. Он рванул пленного за шкирку, потащил к своим. Мысль о чужаке в воронке исчезла так же быстро, как и появилась. В голове был только приказ, холод и въевшийся в зубы пепел от сигарет.
Вернувшись в блиндаж, он бросил пленного к ногам унтера.
- Живой.
- Молодец, Шмидт. На, закури.
Лиам взял сигарету, прикурил от коптилки и отошел в угол. Сел на нары, прислонившись спиной к бревнам, чтобы татуировка автомата касалась холодного дерева.
Он не думал о войне. Не думал о доме. Не думал о будущем. Он просто курил, слушая, как за стеной на ветру скрипят голые деревья, и ждал нового приказа.
Где-то там, в русской воронке, ему показалась тень. Но какое ему дело до теней? Он сам давно стал тенью.
---
Глава 1. Часть 2: Лукас. Ночь длиною в жизнь
В том же самом лесу, всего в паре километров от позиций немцев, в сырой и тесной землянке, где пахло махоркой, мокрыми портянками и хлебом, Лукас Вольф лежал с открытыми глазами.
Спать он не мог.
Бессонница стала его постоянным спутником еще в том мире, до войны. Сейчас же, когда вокруг свистели пули и земля дрожала от взрывов, она превратилась в пытку, от которой нельзя было убежать. Глаза слипались, тело ломило от усталости, но мозг отказывался выключаться.
В шестнадцать лет он выглядел как юный демон из старых книжек, которые любила читать его мать. Черные, как смоль, волосы, падающие на глаза, смуглая кожа и темные, почти черные глаза. Взгляд у него был тяжелый, не по годам взрослый, и многие мужики в роте сторонились его, называя «бешеным». А он просто хотел спать.
Он пошел добровольцем. Не за Родину. Не за Сталина. Ему было плевать на идеологию. Он просто искал смерти, но так, чтобы это было не самому. Чтобы она пришла и забрала, избавив от этого гудящего чувства пустоты внутри.
Суицидальные мысли были его постоянными соседями. Они шептали: «А прыгни под пулемет», «А высунься из окопа, когда начнется обстрел». Но рука не поднималась. Тело отказывалось подчиняться приказу разума. Что-то внутри, какая-то глупая, животная искра, держала его на этой земле.
Сейчас он сидел, привалившись спиной к стене, и смотрел, как в углу спят товарищи. Один из них, молодой парень, ровесник, всхлипывал во сне и звал маму. Лукас отвернулся. Чужая боль его не трогала. Своей было слишком много.
В кармане гимнастерки лежал засаленный листок бумаги и огрызок карандаша. Писем он не писал - писать было некому. Но иногда, в минуты самого острого отчаяния, он делал наброски. Рисовал он паршиво, по-дилетантски, но процесс отвлекал. Сегодня он просто водил карандашом по бумаге, выводя какие-то тени, линии.
- Вольф, не спишь? - прохрипел пожилой сержант, зашедший в землянку. - Там, на левом фланге, вчера наших положили. Немцы шустрят. Сходи, проверь посты, чтоб не дремали. А то завтра опять полезут.
Лукас кивнул. Молча поднялся, накинул шинель и выскользнул в ночь.
Холод ударил по лицу, но он не поежился. Он шел вдоль линии обороны, крадучись, как зверь. Его темные глаза быстро привыкли к темноте. Он видел больше, чем другие, слышал каждый шорох.
Он нашел старую воронку, метрах в пятидесяти от своих. Место было гиблое, простреливаемое, но обзор открывался отличный. Лукас скользнул в неё, прижимаясь к холодной земле. В бинокль он рассматривал немецкие позиции. Там, вдали, иногда мелькали тени.
И вдруг, в свете ракеты, он увидел движение. Метрах в ста, прямо по нейтральной полосе, кто-то тащил тело. Немецкий разведчик. Лукас видел его силуэт - широкие плечи, сбитая фигура. Ракета осветила его на секунду. Волосы показались светлыми, почти белыми. Он двигался грубо, резко, таща упирающегося пленного, как мешок с картошкой.
Лукас замер, провожая фигуру взглядом. Внутри что-то кольнуло. Не страх, не злость. Какое-то странное, незнакомое чувство, похожее на искру. Будто кто-то чужой на секунду коснулся его оголенного нерва.
- Немчура... - выдохнул он одними губами, без особой ненависти. Просто констатация факта.
Он опустил бинокль. Фигура скрылась. Лукас ещё долго сидел в воронке, глядя в ту сторону, где исчез светловолосый. Сна не было ни в одном глазу. В голове, как заевшая пластинка, крутилась одна и та же мысль. Мысль, от которой хотелось выть: «Почему я до сих пор жив? И почему, глядя на этого чужого, мне вдруг показалось, что в мире есть кто-то еще, кроме этой боли?»
Он тряхнунул головой, отгоняя наваждение. Глупости. Это просто бессонница. Это просто война.
Но в ту ночь он впервые за долгое время не захотел умирать хотя бы до рассвета.
---