Искажения

Я расскажу твою историю лучше. Не сомневайся. Это заблуждение - что ты знаешь себя досконально, это заблуждение - что ты вообще о себе что-то знаешь.  Люди ошибочно полагают, что правда за ними, что их глаза не обманывают, и все то, что касается их – откладывается только в их памяти лучше. Другой не помнит тот четверг майского дня, другой не видит крошечное пятно на манжете рубашки. Другой эгоистичен, и оттого невнимателен к тебе. Ведь, все что нас волнует – это мы сами. Бред.

Я волнуюсь о тебе больше.

Но если бы людей не обогнула эволюция, и вдруг они смогли бы спросить свой нательный крестик, а какова моя жизнь, они бы удивились, сколько всего от них ускользнуло. Человек слеп к самому себе.

Поэтому я расскажу твою историю лучше. Я лишен брезгливости, эмоциональной нестабильности, и не стеснен предрассудками, комплексами и мнением публики.

И все же, если эта история станет публичной, если кто-то будет за ней следовать, то давай обойдем этот банальный вопрос «а что хотел сказать автор», «какой урок я должен из этого вынести». Я отвечу сразу, чтобы никого не утруждать.

Твоя жизнь  иллюстрация лишь одной фразы:

« Не можешь разгадать фокус – так наслаждайся магией».

В принципе, твою историю я уже и рассказал.

***

Тебя зовут Дея Стецку, и ты неудачница. Ты ненавидишь свое имя, а особенно фамилию. Фамилия – будто случайно столкнувшиеся буквы впопыхах, размещенные по волю случая, одна сплошная орфографическая брезгливость. Стецку. Есть фамилия Стецка, есть Стецко, но вот Стецку – один одиношенька.

Имя твое тебе нравится больше, наверное, потому, что это подарок крестного. Он говорил, что это означает богиня,  а его дочь говорила, что такое имя бывает у фей, но потом ты подросла и вбила свое имя в поисковую строку. Ты узнала, что дея – это кинотеатр в Нальчике, и больше ничего.

Дея Стецку. Несуществующее имя, несуществующая фамилия. Возможно, это стало причиной, почему в какой-то момент ты перестала верить в собственное существование.

Твой психиатр назвал это деперсонализацией.

Быть несуществующей девочкой весьма заманчиво. Не обязательств, не проблем, не ответственности.

- Ноль самая лучшая цифра. Я могу всем раздать ноль конфет, - на этой твой психиатр не улыбается.

Будь у тебя и миллион конфет, ты бы никому ничего не дала. Дело не в жадности, не в эгоизме, дело в вечном испуге и в социальной отдаленности. Единственно близкие друзья были в детстве, сейчас от них остались воспоминание и призрачная надежда выйти на их тень в социальной сети.

А детство ты помнишь без теней. Сплошным солнцем, безбрежным, масляным и ярким. Сладким, до сиропного привкуса, всегда солнечным. Ты, действительно, не помнишь пасмурных дней. Ночей даже не помнишь. Для тебя воспоминания светятся изнутри бледно-желтым, будто от иконы или от святого.  Все было золотым, отблеск травы, солнечные зайчики на светлом буке дачи, кудри семьи Блавацких. Я упоминаю их, и ты видишь золотые макушки в зеленой траве. Ты вплетала в волосы Геры колоски, и они терялись там, сливались с локонами. Твой обожаемый Финн грустил, что вы снова не пускаете его в свои игры, и поэтому тоскливо грыз колосок, но ты этого никогда не замечала.

Это я замечал, что ты скрытно наслаждалась их ревностью. Якобы случайно дашь Финну на одну конфету больше, чтобы Гера раскраснелась. Якобы случайно заденешь его рукой и поправишь ромашку в ухе. Однако ты все равно говорила родителям:

- Я с Герой и ее братом, - вербально пытаешься всех обмануть, погрузить солнечного мальчика в тень.

Я же говорил, я расскажу эту историю лучше. Я знаю тебя лучше.

- Знаете, иногда мне кажется, что это не мои воспоминания. Они были слишком хороши. Если были, вернее сказать, они и есть слишком хороши. Однажды я назойливо гуглила, из какого фильма я могла это подсмотреть. Не нашла. А потом, опять же, параноидально, вспоминаю все неровности, все мелочи, удостоверяюсь в том, что это правда, - ты опять всех обманываешь.

Помутневшее стекло в сервизе, будто пыль вбилась в само естество. Пылью был пропитан весь дом, но пропитан с любовью, солнечной пылью. Запах бруса, кресло, солнечный зайчик в размере с монетку в стекле, дядя Веня, он же Венедикт Блавацкий, имя такое, как у завоевателя.

- Дядя Веня, дядя Веня, расскажите про Левиофана.

Ты жадно просила раз за разом рассказать про чудовищ. И он за разом их перечислял: Первого зверя - с семью головами и десятью рогами, поднимающегося из океана. У него - лапы медведя, львиная пасть, а сам он похож на барса. Бегемота – скорее всего динозавр,  акридов ангела бездны Абаддона – кони с хвостами скорпионов. Дядя Веня мог цитировать книгу Откровений Иоанна, но иногда придуривался, и воображал на ходу новых монстров. Гладкого крокодила светло-голубого цвета, человека – мотылька, девочку-вспышку и многих, на кого хватило фантазии.

Лана, его жена, по-доброму напоминала.

- Чудовище от слово чудо. Как monster от латинского monstrum  - то есть, чудо, диво. Монстры прежде всего удивляют, а не пугают.

- А уже потом съедают любопытных детишек!

И ты заходилась в визге и хохоте. Он щекотал тебя и в шутку кусал за ухо, Гера притворялась Первым зверем, и рыча, пыталась откусить тебе руку. Шрам от нее давно затянулся.

Потом, с возрастом, когда сомнений стало все больше, ы выискивала пробелы в памяти, и назойливо заполняли теми крупицами, которые находила где-то в случайных местах. Соединяла логикой событий, что-то подставляла, что-то меняла, спрашивала у матери, но она никогда не помнила.

- Какие-то ученые, доча. Твой папа всегда водился только с учеными.

Потом, неожиданно, ты поймешь, что дядя Веня теолог, преподавал во Франции, а Лана по образованию лингвист. Лана изучала мифы артуровского периода у кельтов, и поэтому назвала сына Финном, в честь Финна МакКула,  героя ирландских мифов двенадцатого века. Лана в своих научных работах доказывала, что цикл фениев, как и дружина «Фиану Эйринн» были пра-образами историй о Камелоте.

Однажды в бессоннице ты наткнешься на ее диссертацию, но и не вспомнишь о том, что знала Лану Блавацкую.

Гера и Финн редко были в России, вроде учились во Франции, а может в Италии, и никогда не думали стыдиться своих сказочных имен. Ты не видела их с десяти лет, и они стали полузабытым сном, чем-то эфемерным и назойливым, как вечно повторяющийся кошмар. Доказательство их существования исчезли вместе с твоим отцом, остался лишь призрачный след – твое несуществующее имя.

Ты даже не помнишь, и тем более не можешь догадаться, какое место ты занимала в семье Блаватских.  Они окружали тебя ревностной любовью, и каждый находил в тебе что-то, чего им недоставало в собственной семье.

Гера всегда мечтала о сестренке. Она мучала тебя косами, макияжем и нарядами.

Финн  желал сверстника-друга, и дружил с тобой украдкой и тайно.

Лана видела в тебе ученицу. Уже в детстве ты отличалась усидчивостью и страстью к занудству.

Венедикт переживал подростковый период старшей дочери, тяжелый и отвратный. Она становилась чем-то сложным и незнакомым, вечно противоречующим, в тебе он видел ностальгию по тем временам, когда его дочь была ему понятна.

Когда исчез отец, а вместе с ним в вашу дачу не вернулись и Блавацкие, они тут же стали призраками. Засыпая, ты тайно мечтала, как светло-русые, кудрявые, счастливые Блавацкие явятся на пороге,  все вместе, в сопровождение солнца, и спасут тебя. Спасать было не от чего, ты не была сиротой, у тебя оставалась мать, затем появился отчим, и думать о чужой семье, считалось тобой изменой. Но все же, по ночам, ты представляла, как дядя Венедикт подхватит тебя на руки как в детстве и унесет тебя прямиков во Францию или в пасть Левиофану, разница была недалека.

Эта детская привычка думать о них с годами менялась. Фантазм из грез стал надеждой, а из надежды – практикой. Вот и сейчас, ты вспомнила о даче Блавацкий, когда реальность вновь тебя обманула.

Паническая атака застала посреди пары антропогеографии. Ноги не гнулись, дойти до уборной стало пыткой. Дыхание участилось, мир стал как обычно полный помех и картона, будто запихнули в небрежную копию, которая даже не старается быть оригиналом. Голубую плитку женского туалета покрыла темная мошкара тараканов. Ты провела по ней рукой, но кроме холода плитки ничего не ощутила. Тараканы, как обычно, оказались воображаемыми.

Панические атаки случались слишком часто, чтобы не выработать алгоритм. Уединиться, дышать, думать о Блавацких. Ни в коем случае не смотреть в зеркала, часто моргать, не говорить.

Вот папа с доброй улыбкой, предвкушающей радостной, достает из шкафа свежее постиранное гостевое белье. Как и белье в белую розу, улыбку, какую-то особо празничную, он берег для своего друзей студенческих времен и их семьи. Ты ждешь на пороге, считаешь доски забора. Вот-вот закричит Гера, захохочут Венедикт и твой отец над чем-то непонятным. Под солнцем греются их шахматы.

Ты видишь как тянутся темные руки где-то вдоль стены. Их сколькое, мерзкое, слизняковое движение. Тебе кажется, что пространство вопит каким-то гортанным песнопением, звучающее будто в пещере. Низкий холодной хоровый звук. Руки ползут, и тебе кажется, что ты слышишь как каждая клеточка этих рук соприкасается с плиткой, слепляется, отлепляется, липнет к следующему миллиметру.

Ты уже не уверена, что это паническая атака. Возможно, это приступ дереализации, возможно, это галлюцинации. Ты не отличаешь, твой мозг занят теми процессами, названий которых ты еще не знаешь.

Возможно, тебе даже не страшно.  Нет. Тебе точно не страшно. Ощущение такое, что у твоего чувственного аппарата, у участка мозга ответственного за эмоции случилась судорога.

Ты. Дея, жалкое зрелище, и ты уже свыклась со своей жалкостью.

Хочешь узнать, как ты выглядела в глазах немногих остальных? С твоими проблемами ты даже не успевала задумываться об этом, не начинала беспокоиться, что о тебе начнут думать. Твой внешний вид – тщательно обработанный камуфляж еще с тех времен, когда тебя после домашнего обучения запихнули в школу. Чтобы справиться со стрессом, ты разработал подробные правила, работающие автономно, и упрощающий твою социальную жизнь.

Итак, кем была Дея Стецку в глазах остальных? Даже не фриком, для фрика она была слишком обычной, не смотря на эти огромные рубашки, отутюженные, делающие фигуру похожую на треугольник. Всегда наглухо застегнутая, всегда безупречная, в веселую полоску или в озорной ромбик. Всегда джинсы и кеды. Из ворота торчит длинная темная шея, лицо –  овальное и гладкое, словно яйцо, невыразительное. Ни подбородка, ни скул,  только торчащий птичий нос. Губы дутые, глаза – не сильно других беспокоят, когда за очками. Кудрявые волосы, короткие, пушистые, как сладкая вата. Издалека Дея Стецку напоминала мальчика – скрипача, которого мама забыла забрать из школы. Внешний вид выражал жалость, поэтому мало кто предпочитал смотрел.

Но на нее находили вспышки обаяния. Как резкое озарение, мимолетное и быстро гаснущее. Она вдруг становилась привлекательной, когда брала в руки карты.

И тут же вспоминалось, что у нее красивые руки. Длинные, будто на шарнирах, гнулись в верхней фаланге, с длинными прямоугольными ногтями – ей даже маникюр не требовался. Она ловко тасовала колоду, чуть улыбаясь уголком рта. Пальцы двигались так, будто в них что-то вселилось потустороннее. Мимолетно, быстро, завораживающее, как маленькое представление.

- Твоя карта?

Одногруппники охали, хватались друг за друга, и больше удивлялись тому, что это именно Дея их так ловко обманула. Малявка Дея, которая моргает на каждом слове, сидит по двадцать минут в туалете на парах, и явно была гением.

- Сейчас это называется микромагия, - объясняет она какому-то однокурснику, пока ее руки перекатывают монетку. Она неотрывно следит за ней, и говорит с кем-то нерадиво, почти оскорбляюще пренебрежительно.  Однокурсники задаются вопросом, как эта серая мышь может себе такое позволить? – Или манипуляция, от французского le main  - рука. В цирке так это называлось и вовсе престидижитация. От латинского preste и digitus – быстрые пальцы, - она подняла ладонь, и монета заскользила меж пальцев с невероятной скоростью. – Азбука иллюзорного искусства, где работают лишь руки и случайные мелкие предметы. Искусство заключается в том, чтобы исчезнуть,  - монета пропала среди тонких пальцев, Дея показала раскрытую ладонь с двух сторон, - возникнуть, - она щелкнула и монетка вернулась, - и переместиться, - подбросила к потолку, поймала той же рукой, но раскрыла кулак противоположной. – Есть и другие названия, если кто-то, как и я, одержим терминами: пальмирование,  пассировка, шанжировка и транспозиция. Мне нравится особенно транспозиция.

- И что это же такое?

Дея подняла пальчик вверх, призывая собравшихся на вечеринке чуть подождать. Она достала карту, эффектно перебросила колоду в руках, так что она вспыхнула веером красных рубашек.

- Транспозиция, или же вольт, - это умение незаметно изменить положение верхней и нижней части колоды, - в одной ладони произошло какое-то движение, но едва заметное. – Показываю медленно, - безымянный палец разделил колоду на две части, и с помощью указательного, подцепившего снизу, изменила положение. Это нельзя было назвать трюком, так банальное хвастовство  гибкости рук.

Это был твой день, Дея. Твой триумф впервые за много лет одиночества. Ты поражалась самой себе. Насколько общительной, харизматичной, нормальной ты можешь порой быть. В этот день ты полна надежды, что через две недели после каникул, ты вернешься в свой институт другим человеком. У тебя появятся друзья, кто-то будет вместе с тобой спускаться в метро и что-то присылать в сообщениях.

- Обычно фокусы удел не популярных мальчишек, - неважно, кто это сказал. Это был парень, он не был уродливым, этого уже было достаточно, чтобы карты пугливо раскидались по полу. – Верный способ привлечь внимание, если лицом не вышел.

- Или мозгом, - ты не хотела его оскорблять, ты хотела убрать эту неловкую паузу, которая неибежно возникала в разговорах. Первый месяц в институте тебя считали то ли немой, то ли умственно отсталой. Ты бы не оказалась на этой маленькой тусовке в честь первой сессии, если бы не выложили в чат группы твои готовые билеты ко всем экзаменам. Это была банальная благодарность, никто и не ожидал, что ты действительно придешь.

- У тебя реально фамилия Стецку?

- Реально, - ты отводишь взгляд куда-то в угол кухни, наблюдая несуществующую темную мошкару. Какие-то точки, похожие на комаров, оставляющие за собой дым. Ты видишь их часто, но стоит сфокусировать взгляд, как они исчезают. Или же, становятся рисунком обоев.

- Налить тебе что-нибудь?

- Нет! – слишком отчаянно, Дея. Не привлекай к себе так много внимания.

- Эм, ладно, - неловкая пауза. Ты перебираешь карты одной рукой, чтобы успокоиться. – Ты ведь училась в восемьдесят седьмой?

Дея Стецку в ужасе. Дея Стецку в панике.

- Ты, наверное, не помнишь. У меня друг оттуда. Вы были в выпускном классе, вроде как.

Твоя голова мелко подергивается, как у робота, которого заклинило. Руки все быстрее проделывают вольты. Успокойся, Дея, успокойся. В этом нет ничего страшного.

- Тебе лет четырнадцать было, да?

Ты передираешь в голове бесчетное количество фраз, но одна из них не подходит. Как будто ты играешь в шахматы, и неожиданно забываешь, как ходят фигуры.

«Что ты хочешь от меня. Отстань. Ненавижу тебя. Это неправда. Он врет.  Расскажи мне про левиофана».

Ты крепко зажмуриваешься, вспоминаешь дорогу на дачу. Третий поворот по шоссе, зелень деревьев, солнце пробивается через ветви. Светлые локоны Геры в косах, голубые глаза дяди Вени, смех отца.

- Я случайно как-то фамилию сказал твою, ну про билеты твои говорили. Оказалось, что вы вместе учились. Это правда, что ты попробовала кислоту в восемь лет?

Конечно, все обращают внимание. Кто-то останавливается, кто-то смолкает, так, едва заметно. Но ты чувствуешь, как их внимание смыкает тебя как радиоактивные волны.

- Не кислоту, а плютей ивовый, - говоришь строго. У тебя есть странная особенность, как только ты начинаешь впадать в панику или в истерику, в твоем голосе появляется не свойственная тебя четкость и уверенность, такая, что мурашки идут по коже. – Это гриб содержащий псилоцибин. Мой отец был микологом, и в основном он исследовал галлюциногенные грибы. Мне было восемь лет, это был несчастный случай.

Он давился слюной от интереса и восторга.

-  И как это было? Расскажи? Ты что-нибудь помнишь?

Остальные подступают чуть ближе, меж ними, ты видишь, темные тени, объемные, собранные дымом. У некоторых есть глаза, у некоторых рот. Снимаешь очки – они остаются. Надеваешь обратно – так же. В одну тень ты всматриваешься, она начинает блекнуть. Моргаешь – она мерцает.

- Какие-то галлюцинации? Звуки? Как это было?

Ты считаешь их, они не любят счет. Они вообще не любят логику. Обычно, стоит тебе их начать считать, они начинают меняться местами раз за разом или исчезать. Но в этот раз они были плотные, устойчивые, будто бы существующие.

- Я слышал, что после грибов понимаешь вселенную. Будто бы все твои знания в голове расставляют по полочкам.

- Это от кислоты, - вмешивается кто-то в разговор.

- Скорее ты пытаешься расставить все по полочкам, а полочка вытекает сквозь пальцы, - ты смотришь в ноги, каждое слово моргаешь, главное, не смотреть в чужие глаза и в отражающие поверхности. – Затем полочки превращаются в говорящий пар, проходит сквозь тебя и органы становятся мармеладом.

Они молчат, они поражены. Тени съедают их, но тебя они не трогают.

- Так с тобой было?

- Нет. Это было похоже как будто кто-то ударил тебя по голове и ты упал в темную воду. Не можешь понять где вверх, где вниз, и почему ты не знаешь как дышать.

Ты врешь. Ты не помнишь. Совсем ничего не помнишь.

За это я тебя и ненавижу, Дея Стецку. Ты не помнишь нашу первую встречу.