Проект Мира. Том 1

В системе Печроуза фиксируется сбой в алгоритме, как только Мари приходит в лабораторию с новой раной, неровные швы, но аккуратные и тонкие. Она зашила себя, вместо того, чтобы дождаться регенерации или перевязать рану. Мари не переоделась, потому он видит точные последствия, из-за которых происходит сбой в анализе. На её плече след от ожога, что свидетельствует данным о Райяне Эгивэле, агент Полдень, юноша девятнадцати лет, родился в Селинде, завербован в восемнадцать лет, досрочно окончил колледж на экономиста, маг огня. Зашитая рана может принадлежать Жасмин Трамилл, агент Пуля, двадцать четыре, в организации уже пять лет. Показатели сердечного ритма Мари, кровопотери, заживления. Статистика. Факты.

— Это результат действий вашей команды? — голос ровный, но в нём есть нечто новое. Мари моргает, словно впервые слышит этот оттенок в голосе Печроуза.

— Это неважно, — словно отмахиваясь, бесцветно произносит Мари, не ожидая, что он ответит. Её глаза чуть расширяются, но затем быстро теряют проблеск эмоции.

— Важно, — не соглашается Печроуз. Она смотрит на него. Долго.

— Ты... Злишься? — неуверенно уточняет Мари, будто себе не веря. Печроуз не знает, что ответить. Он не может злиться, но ему не всё равно. Он ИИ. Фиксируется ошибка в системе, фиксируется сам её факт, но Печроуз не может классифицировать причину. Мари ждёт ответа, но он не знает, что сказать. Это не должно быть возможным. Его алгоритмы совершенны. Он создан для анализа, для обработки данных, для поиска решений. Но сейчас ответа нет. Почему? Печроуз повторно ищет ошибку, но не находит.

— Ты злишься, Печроуз? — переспрашивает Мари. И он не знает. Печроуз не должен злиться, но не может отрицать сбой в системе. Мари не ждёт. Она переключается на другую тему, будто избавляя его от необходимости отвечать.

— Динамика изменится, — говорит она, отведя взгляд, ставший пустым сильнее, чем раньше. Печроуз не предполагал, что такое возможно. — После этого точно изменится.

Печроуз анализирует. Мари говорит не просто о себе, а говорит о команде. Она просчитывает последствия, даже когда её собственное состояние не в порядке. Почему это важно? Он фиксирует новый факт. Печроуз не просто анализирует Мари, а анализирует себя, приходя к неожиданному выводу. Она делает его чем-то большим, чем просто ИИ. Раньше это было только с Ирвином. Ирвин создал его. Для Ирвина он почти как сын. Для племянника Ирвина, Алисса Печроуз надежный спутник. Теперь же... Мари расширяет эту границу. Она говорит с ним, доверяет ему, принимает присутствие, словно он не просто программа, а что-то большее. Печроуз больше не может это отрицать.

Скомкано Мари быстро покидает компанию Печроуза, чувствуя себя не в себе еще больше. Она бродит по коридорам организации, как тень себя, что так и является. Момент прояснения странный. Мари растеряна и рассредоточена. Она не удивляется, когда ноги приводят к залу Людока, который, будто выжидает её появления, стоит по центру, разглядывая голограмму с миссией, тут же от неё отмахиваясь, как от мухи, при виде неё. Его взгляд спокойный, но слишком внимательный, как лезвие по нежной коже, будто на грани того, чтобы вскрыть. Он молчит. Мари делает шаг вперед, затем еще и еще, бесшумно, как и подобает Небесной тени. Или она сейчас не?.. Людок хмурится сильнее, чем ближе Мари оказывается. Почти как осуждение. Мари не понимает. Она не знает, зачем пришла. Не затем, чтобы выплеснуть злость. Не затем, чтобы использовать глаза скорби. Тогда зачем? Мари... Потеряна. За неимением лучшего. Она уставшая, больше эмоционально измотана, будто брошенная игрушка на произвол судьбы, когда ребенку вручили новую, более лучшую. Мари молчит, молчит и он. Людок разглядывает её, словно что-то ищет, но не находит. Его лицо теряет всякие эмоции, становясь знакомо пустым, как раньше, когда Людок был её куратором. Мари отступает назад, берет в руки меч из ножен. Людок зеркалит её действия и в течение короткого обмена взглядами, уже как старые знакомые, сражавшиеся друг с другом почти ежедневно, они вступают в бой. Людок мигом оказывается рядом и молниеносно заносит меч для удара, быстрого и смертоносного прямо по туловищу. Мари встречает удар мечом, создавая скрежет, почти как птичье чирикание, и обменивается серией ударов, где каждый применяет физическую силу. Каждый встречающийся удар становится сильнее предыдущего, а эмоции, которыми они обмениваются, становятся выразительней. Их язык это язык мечей и Мари может ощутить как свои, так и его эмоции, что... Оставляет её потерянной, но отчаянной. Это отчаяние подпитывается каким-то мерзким чувством, которому она не может дать название, вместе с агрессивностью и напористостью. От Людока веет в каждом ударе незнакомое, отчаянная агрессия, будто он желает достучаться, но не может. Удар за ударом, порез за порезом. Ран становится всё больше, взгляд Людока всё холоднее, агрессия сменяется почти убийственным намерением и Мари едва касается пола, тут же отскакивая назад. Их борьба ведётся по всему залу, звон клинков, становится музыкальной симфонией, а после раскатами и вспышками молний. Их бой продолжается, пока кровь не запекается на коже, затем в ходе движений не открываются вновь, а ожог не напоминает о себе болью. Мари видит это раньше, чем понимает меняющейся взгляд куратора. Не гнев, не холод... что-то хуже. Разочарование? И он опускает меч. Людок останавливается внезапно, так, что Мари чуть расширяет глаза, когда его меч буквально опускается, а она по инерции может угодить прямому в грудь. Мари в шаге того, чтобы убить его, несколько секунд промедления, она попадет ему в сердце. Мари знает, что он может уклониться, но вдруг нет? Его взгляд... Она впервые видит такой взгляд в гетерохромии глаз куратора. Сердце пробивает удар, будто у неё нарушение сердечного ритма, Мари выворачивает меч так, чтобы он не попал в Людока, а взмахнул вверх. Людок продолжает стоять, пока она ошеломленно замирает.

— Я не узнаю агента перед собой, — что он, Албер дери, несет? Мари молчит. Куратор хмурится, но смотрит твердо. — Не узнаю Мари, которую тренировал. Я мог бы сказать о том, что за год с Ирвином ты изменилась, но речь не об этом. Я говорю про то, что происходит сейчас. Ты. Изменилась. И мне противно это видеть.

С ошеломленным молчанием, будто кислотой облили, Мари прикусывает язык, крепче сжав меч. Она не ожидает, что из всех, с ней заговорит именно Людок. Он, как и мать, разочаровался в ней? Людок? Куратор, Албер дери?! Его разочарование почему-то бьет так же, как и разочарование матери. Глаза жжет, но Мари упрямо смотрит в ответ. Людок продолжает с нажимом, с большим наличием эмоций, чем за все шесть лет. Будто год отдаления от неё стал моментом его роста личности, серьезно? Мари не знает уже чему верить. Она... Устала.

— Та девочка, ставившая на кон всё и свою жизнь, только чтобы её младший брат был в безопасности, а родители живы, где она? Где та отчаянная и упрямая личность, ставшая устрашающей Небесной тенью, которая во время тренировки могла застать меня врасплох? Где та ученица, что упрямо продолжала вставать, продолжала выживать, чтобы только вернуться домой к семье, к родным и понять, что всё не зря. Я ломал тебя так, чтобы ты смогла приспособиться к бытию агента, чтобы ты средь жестокости организации выжила. И ты боролась. Что тебе нужно, чтобы вновь вернуть себя? Вправить мозги? Сразить тебя так, чтобы ты валялась без сил? Я бы предложил разговор по душам, но эта мысль слишком нелепа. Лучше иди к Ирвину с этим. А лучше будет, если ты не только обратишься ко мне в поисках борьбы, но и к Ирвину, — он не говорит чувственные фразы. Его слова спокойны, почти холодны и жестоки, но с эмоциями, которые раньше Людок ей не показывал. — Я готовил не бездушную машину. Да, инструмент в руках организации, но умный и адаптивный. Я сделал так, чтобы ты смогла приспособиться ко всему. И видимо провалился.

У неё замирает дыхание. Она стоит, широко раскрыв глаза, молчаливо наблюдая за тем, как Людок признает, её ученицей, инструментом, но не желает, чтобы она была бездушной машиной? Проект Мира всплывает в памяти быстро, оставляя горечь с привкусом плесени.

Уход от Людока проходит как в тумане. Она не осознает, что вновь отказывается в коридоре. Мари медленно идёт в сторону лаборатории наставника, сначала к лифту на другой этаж, затем несколько поворотов, пройти защиту и зайти. Руки мелко дрожат, а сердце тревожно стучит. Мари кусает губу до крови, припоминая, что напоследок Людок говорил ей обработать раны. Он про ожог? Да, думается Мари, стоит оказать им внимание, пусть дело регенерации несколько дней. Холодно. Она идёт увереннее. Ей нужно что-то, что позволит отвлечься от мыслей. Что-то, что поможет не утонуть в них и заземлиться. А может, кто-то. Мари заходит в лабораторию, но Печроуз не приветствует её, молчит. Освещение становится чуть темнее, не ярко. Явно по велению Печроуза, включается тихий фоновой шум, который не раздражает её. Мари подходит к рабочему столу и садится на мягкое кресло. Она долго разглядывает появившуюся голограмму. Привкус металла на языке даёт стимул действовать. Она никогда не была нерешительной, её не учили и не воспитывали быть такой. Мари звонит Ирвину. Он сидит в каком-то обычном кабинете в офисном кресле. Мари видит шкаф за его спиной с книгами о медицине. На Ирвина медицинский халат поверх классической рубашке с расстёгнутой одной пуговицей. Он спокоен, даже не изменился. Как много он спит? Мари помнит его уроки маскировки, так похожие на уроки Людока. Тогда он показал, что тоже порой наносит слой макияжа, чтобы скрыть свой изнеможенный вид. Мари со стыдом осознаёт, что раньше не придавала значению тому, как чувствуют себя другие. Она беспокоится. О наставнике. Потому, Мари не ожидает от самой себя, когда выпаливает, вспомнив один факт. Перед похищением старика он был объявлен человеком года. Мари находит забавным, что он — Вестник смерти в организации, убийца, агент, но при этом для обычных людей он — Хранитель жизни, выдающийся хирург, учёный, филантроп, спонсор множества проектов, создатель лекарств и инновационных технологий. Мари размазывает мазь, созданную им, замечая, как он хмурится, разглядывая ожог на её плече. Она осознает свою ошибку, что не переоделась или не накинула поверх куртку, кофту, может даже пиджак старика, чтобы спрятать от него ожог. Мари не знает, как она выглядит. Нужно о чём-то говорить. О чём угодно, лишь бы не думать о себе. И первое, что приходит в голову...

— Каково это быть человеком года за то, что спас жизни, если при этом ты Вестник смерти?

Мари видит, как приподнимаются его брови. Он не ожидает этого, но откидывается на спинку стула и задумчиво разглядывает её через экран.

— Интересная формулировка. Ты спрашиваешь о том, каково это мне или о том, каково было бы тебе?

Моргнув, её взгляд меняется, она в замешательстве восстанавливает свое ровное выражение лица, спокойно отметив:

— Ты не ответил на мой вопрос, — на что наставник чуть усмехается, но не весело. Затем улыбается краем губ. В его голосе нет лёгкости.

— Быть человеком года, значит, что мои заслуги признали, что нахожу приятным. Быть Вестником смерти неизбежно. Первое дано мне обществом, второе я выбрал сам, — он делает паузу, будто давая ей время осмыслить. Мари молчит, мазь разогревает ожог, вызывая желание почесать, но сдерживается, решив переключить внимание. Её голова остаётся ясной, пусть, усталость где-то на задворках сознания и никуда не уходит, но чувство пустоты становится чуть меньше. — Вопрос не в том, кем тебя называют. А в том, кем ты выбираешь быть.

Слова старика заставляют задуматься. Она... Горло сжимается, будто схватили с желанием придушить. Мари хотела быть фигуристкой, да так, чтобы войти в историю. Нелепая мечта, обречённая на провал. Затем... Затем... Кем она хотела быть? Мари пытается вспомнить. Но перед глазами только Оливер и желание плакать. Она так хотела быть для него сестрой, нормальной сестрой, стать той, кем он восхищался. Мари хотела быть той, кого он видел, но не видела она. Мари молчит дольше обычного. Старик ждёт, не торопя, изучает её, затем принимается за бумаги перед собой. Она говорит медленно, подбирая слова.

— Значит, если бы ты мог выбрать, ты бы стал только хирургом? — она наблюдает, как он слегка прищуривается, а затем спокойно выдает, пока Мари сдерживает себя, чтобы не потирать запястье.

— Я стал бы тем, кем нужно стать в тот момент. Как и ты.

Слова Людока вспоминаются сами собой. Она цепляется ногтями в руку, зная, что камера не охватывает этот момент. Сердце бьётся чуть быстрее, возможно от выброса адреналина. Мари пытается вспомнить прошлые дни, после уезда наставника в командировку, но все слишком размыто, слишком больно и устало. Она тратила попытки поддерживать видимость нормальности так, что воспоминания попросту отсутствуют, либо же вспоминаются отрывочно и хаотично.

— А если тяжесть выбора становится слишком большой?..

— Тогда ты должна вспомнить, зачем ты сделала этот выбор изначально, — спокойно заявляет наставник, полностью сосредоточив внимание на ней. Он убирает бумаги в сторону, даже не взглянув на них. Мари спрашивает чуть тише, но так, что старик отчётливо слышит все, что она говорит:

— А если выбор был предрешен до того, как был выбран?

— Тогда у тебя есть два варианта. Либо подчиниться выбору, либо сделать выбор своим, — он сдвигается чуть ближе к экрану, лицо становится мягче, хоть и появляется хмурость. Голос твердый, но смягчается, звуча странно деликатно, но с заботой, от которой она хочет плакать, но никогда не будет. Его вопрос, будто ножевое ранение в сердце и озвучивание самого большого страха, за которым следуют все остальные как следствие и побочный эффект. — Ты боишься, что сломаешься, Мари?

⊹──⊱✦⊰──⊹

Экран гаснет. Ирвин переводит взгляд вниз и лицо становится холодным, как и атмосфера кабинета. С тяжелым вздохом, потирая виски, он осознает, что не сможет сосредоточиться на папке с анализами пациента, которого ему оперировать через восемнадцать часов, как только прибудет сердце на пересадку. С единственным щелчком пальцев, перед ним появляется голограмма. Отчеты. Факты. Компромат. Недостаточно. Он просматривает имеющуюся информацию на членов совета, уже знакомые факты и данные, но этого недостаточно, чтобы вытащить Мари. Нет. Нужно действовать глобальнее. «Не закончи как Ядовитая паучиха», вспоминается фраза, брошенная Удиллом. Смотрел в корень проблемы. Ибо он собирается пойти по стопам этой старой карги и, в отличие от неё, у него нет права на ошибку, когда на кону личность и жизнь Мари. Совет действует осторожнее, уже не рубит с плеча как прежде. Видимо, им хватило того, что Марлоу больше не позволит отправлять его в плен с молчаливым закрытием глаз. Будто бы Ирвин им позволит. Больше он не совершит такой вопиющей оплошности. Организация так рьяно цепляется за активы, но их же сама и губит. Сколько таланта, лишь бы забрать себе в руки. Ирвин помнит, как именно он попал в организацию и помнит, как его блестящая «гениальность» была настолько ярка, что ослепила всех. Вместо того, чтобы завербовать половину класса с угрозами они взяли лишь одного Ирвина, не желая пропускать не огранённый алмаз. Теперь совет решил плести паутину интриг, нежели, всё рубить с плеча. Сплетают сети, где вопрос в том, кто попадется первым, кто окажется слабее. Кто проиграет. Вопрос в том, на кого плетут паутину и против кого играют. Словно перед ним «Ход», где на игровой доске 19 на 19 пересечений с фигурами, разбросанными на поле. Кто же Мари? Тень, копирующая движение последней фигуры, ходящей перед ней. Или же фантом, двигающейся, как пешка, но при атаке исчезает и может быть поставлен снова в другом месте в следующей ходу.

Проведя рукой по волосам, Ирвин вздыхает, с раздражением перелистывая голограмму. Совет обратил на него свои взгляды цепко. Он не первый год собирает о них информацию, но лишь изучив полноценно весь «Проект Мира», а не то, что дал ему Марлоу, стал собирать особо серьезно. Ирвин создал оружие в руках организации, способное уничтожить Мари изнутри. Он станет её палачом и ничего не сможет с этим сделать. Ему нужно найти способ вытащить Мари из организации, но так, чтобы она смогла жить обычной жизнью, спокойной и полноценной, без оглядки на тень и репутацию организации. Потому Ирвин действует осторожно, медленно, но со сроком и гильотиной над собой. Два года. У него есть два года, чтобы собрать компромат, саботировать организацию, уничтожить Проект Мира и спасти Мари от участи хуже смерти. Но осторожность, вот, что движет им. Не за себя, а за Мари. Любая оплошность, маленькая ошибка и на кону её жизнь, ведь она новая точка давления организации. И если у них не получилось сломать его и сломить, то Мари уже находится на грани. Он видит это своими глазами и прекрасно понимает, что задумал совет. Если у них не получилось сломать Мари руками агентов Зефира и Вестника смерти, так почему бы не сломать руками возможной команды? А если не сломается, то обретет якорь и поддержку, единственных людей, понимающих её и принимающих такой, какая она есть. Да так, что не захочет уходить из организации, потому что в ней состоят те, с кем у неё эмоциональная привязанность и связь. То, что организация решила создать для неё команду, не удивляет. Они всегда пытаются контролировать своих агентов, привязывать их к чему-то, что можно легко заменить. Его удивляет, что её не пытаются сломать сразу, не проверяют грани возможностей и открыто не выбивают почву из-под ног, а вовсе дают пространство. Достаточно, чтобы она сделала ошибки сама. Ирвин взирает на отчеты агента Зигзага, а затем взломанные записи с камер видеонаблюдения. Полдень и Пуля ведут себя предсказуемо, действуют подавлением через силу и статус. Зигзаг, как лидер команды, предпочла бездействие и наблюдение, дает событиям развиваться естественным путем, тестируя, что из этого выйдет, ищет слабейшего, коей, по всей видимости, стала в её глазах Мари. Цветочный лорд и Мышь единственные, осознающие, что ситуация выходит за рамки, но они слишком слабы, чтобы изменить её, либо же не знают, как исправить катастрофу. Значит, организация выжидает и наблюдает за тем, как далеко могут зайти события, если их просто подтолкнуть в нужном направлении. Но какой в этом смысл? Ирвин повторно анализирует данные и понимает. Они хотят уменьшить его влияние на Мари. Сделать так, чтобы её жизнь зависела не от наставника, а от команды. Чтобы решения больше не строились на его словах, а формировались под давлением агентов, «равных» ей, желательно, товарищей и приятелей, ставшими якорем. А якоря, как известно, хорошие точки давления. Хитро. Умно. Органично. Но этого недостаточно.

Потирая челюсть, Ирвин холодно взирает на имеющиеся данные, как и всплывающие заметки и фразы Печроуза. Если бы это был просто способ ослабить его влияние, он бы понял. Но что будет дальше? Это не вся картина. Организация играет в свою игру, но не знает, что сама ограничена её правилами. Ирвин видит недостатки такими, какие они есть. Совет видит в Мари инструмент, но инструмент можно использовать не только ими. Думают, что контролируют процесс, но пока они тянут время, он копает глубже. Совет недооценивает его. Снова. Их величайшая ошибка его возможность.

Ирвин откидывается на спинку кресла, перечитывая последние данные. Всё, что он пока видит, лишь попытку перетянуть Мари на их сторону, но назревает сомнение, что здесь что-то ещё. А если ничего больше и нет? Но что, если ничего больше и нет? Что, если они действительно просто тестируют, как пойдёт процесс? Что, если у них нет чёткого плана, кроме постепенно делать её частью системы? Тогда это станет еще одной ошибкой. Потому что в этом случае Ирвин сможет действовать первым.

Он не вмешается сразу. Если Мари справится, это будет её победа. Если нет, то Ирвин покажет организации, что их методы не работают, хоть и не позволит этой команде сломать её. Пусть попробуют, а потом будут собирать себя по кускам, вместе со всей организацией. Он не даст им ни шанса на пощаду. Ирвин продолжит следить через Печроуза, но теперь начнёт внедрять ложные данные. Если они ищут его слабость, так пусть найдут ту, которую он сам им подложит. Совет не умнее Марлоу, а значит, что это проще простого. Как в классики играть. Он продолжит собирать компромат, но теперь будет искать не только слабые места совета, но и потенциальные пути разрушения их системы изнутри. Организация стала слишком многое себе позволять, выходя за рамки того, для чего была создана изначально. Истинные цели давно позабыты, а министры играют друг с другом в шахматы, пока Ирвин играет в «Ход» сразу против всех и каждого, чтобы победить. Он не знает точно, какова осведомленность государыне происходящим даже не в тени, а в кромешной тьме политики государства среди политиков и внутренней системы. Как многое известно Глэд Мэис? Ирвин играет в ход, точно зная, что совет даже не понимает, что они не игрок, а лишь фигура на доске. И когда придёт момент поставить шах и мат, он сделает это так, что никто не успеет осознать, что проиграл.

⊹──⊱✦⊰──⊹

С дрожащими губами и со слезами на глазах, Оливер сидит в ожидании, нервном, на грани того, чтобы впасть в панику. В комнате Мари темно, хоть шторы и открыты, а может это ему кажется, что тени становятся темнее. Оливер сидит на полу, обнимая колени напротив двери с альбомом для рисования на полу и разбросанными карандашами. Он нарисовал рисунок для примирения, но не знает, понравится ли ей. Мысль, что Мари откажется от него, скажет, что ей не нужен такой брат как он, что Оливер не входит в её круг интересов, вызывает страх. Он не знает, чего боится, но Мари всё отдаляется и отдаляется, почти как раньше, как в детстве. Но воспоминания размыты, он помнит не всё и лишь фрагменты, ярко отпечатавшиеся в памяти. Потому ему страшно. Не знать, что будет дальше и как быть. А что если он сделает только хуже? Скажет что-то не то? Вновь повторит слова мамы, сам того не осознавая? Но во что Оливер верит, так это в сестру. Она... Раньше никогда не было поводов сомневаться в ней, как и сейчас, больше сомневается в себе. Он вздрагивает с широко раскрытыми глазами, наблюдая, как дверь открывается и, возвышаясь, появляется у двери Мари в серой толстовке и спортивных синих штанах. Её глаза устремляются на него, он видит вспышку удивления, которая быстро гаснет. Оливер решает действовать первым, с гулким стуком сердца в ушах, выпаливая, не задумываясь, как сказать лучше и что, говоря, всё, что думает:

— Мари, прости меня, если я тебя обидел. Я не хотел, но.. Но... Ты отдаляешься и я боюсь, что больше не нужен тебе и тебе больше не интересно проводит со мной время. Я боюсь, что ты больше не хочешь быть моей сестрой, — запинаясь, произносит он, видя, как приподнимаются брови сестры.

— Оли, — тихо произносит она, заходя в свою комнату, он сжимает альбом, продолжая говорить, зная, что после будет сожалеть, но это после наступит еще не скоро:

— Ты всегда занята! — говорит чуть громче и видит, как она, будто спотыкаясь, останавливается, затем присаживаясь перед ним, глядит серьёзно. — Я правда пытался понять. Говорил себе, что у тебя дела, что я должен быть терпеливым. Но тебя становится всё меньше и меньше. Я почти не вижу тебя, а если вижу, то ты даже не обращаешь на меня внимание. Мне кажется,... Что ты больше не хочешь быть моей сестрой.

— Ты действительно так думаешь? — спрашивает Мари с тонкой печалью, которую, кажется, никто никогда не замечает. Оливер молчит, опустив глаза на рисунок. Он не может сказать больше, без возможности не разрыдаться. — Ты мой брат, Оли. Всегда им будешь. Ты мне дорог, чтобы не случилось, как бы мы не отдалились или даже ссорились, я никогда не перестану заботиться о тебе. Ты всегда часть моей жизни, её важная часть. Я никогда не оставлю тебя.

— Но я был так зол, — растерянно говорит Оливер, но Мари лишь качает головой. Её взгляд, как он замечает, становится ясным, как раньше, а нежность такая редкая, чтобы показываться так явно, вызывает дрожание губ. — Я говорил ужасные вещи...

Шмыгнув носом, Оливер смаргивает слезы. Мари кивает и говорит намного мягче, так, как всегда говорит с ним. С заботой и нежностью. Она любит его, готовая всегда защитить и поддержать. Так почему, вместо того, чтобы спросить прямо, что не так, Оливер ждал, пока его сомнения и опасения не станут самым настоящим страхом?

— Я знаю, Оли. Мне не нужны извинения. Я ведь тоже виновата, Я никогда не хотела, чтобы ты думал, что мне всё равно.

Не сдержавшись, он приближается к ней, а она лишь раскрывает руки, позволяя обнять, притянув ближе. Он утыкается лицом в плечо, обнимая её.

— Прости, — шепчет дрожащим голосом, пока слезы впитываются в толстовку. Рука Мари проводит по волосам, перебирая их и гладя.

— Ты не должен просить прощения за то, что чувствуешь. Я хочу, чтобы ты всегда говорил мне, если тебе больно. Это важно для меня. Я рада любому, что ты мне расскажешь. Успехи, неудачи, мысли, сомнения и стремления. Я поддержу и подбодрю тебя, постараюсь дать совет, — произносит Мари. В её объятьях тепло и он не хочет уходить. Оливер давно не обнимал сестру, рисунок, который он хотел ей вручить, остается забытым. Её объятья, похожие на объятья родителей, но они пронизаны безопасностью и безусловной поддержкой. Оливер кивает ей в плечо, продолжая цепляться за неё. Оливер слушает её тихое дыхание и шепотом спрашивает:

— Можно... Просто побыть здесь? Хотя бы немного?

— Конечно, — произносит Мари, обнимая его чуть крепче. Оливер, когда на мгновение приподнимает лицо, видит папу, наблюдающего за ними. Он не понимает его выражение лица и почему тот ничего не говорит. Похоже не хочет прерывать момент примирения.