Последний ключ

В наушниках монотонно рассуждали о маньяках из штата Огайо. Этот леденящий голос помогал сосредоточиться, пока пальцы методично, по линейке, складывали футболки. Красная. Еще одна красная. Третья.

За окном гудел город, пробиваясь в комнату сквозняком и запахом разогретого асфальта.

Внезапный грохот. Рыжий ком весом в семь килограммов влетел в комнату, сбивая стопку вещей. Тимофей — домашний бандит с глазами цвета меди — бесцеремонно развалился на горе тряпок и принялся с яростным чавканьем вылизывать лапу.

— Тиша, ты чудовище, — выдохнула Саша.

Она не стала его прогонять. Кот признавал только один закон: закон собственного голода.

Она прислонилась лбом к холодному дверному косяку. Перед глазами всё еще плыли серо-белые пятна — стойка ресепшена в «Альмеро». В ушах стоял гул беговых дорожек и приглушенное сопение потных, злых людей. Вчерашний день оставил во рту привкус железа и дешевого дезинфектора. Сначала Марк, сорвавшийся на крик в трубку: «Да когда захочешь, тогда и приду!». Потом кондиционер, сдохший в самый пик жары, превративший зал в парник. И, наконец, Лёша с его «помоги разобрать бумажки», заставивший её сидеть над безжизненными таблицами до девяти вечера.

«Одиннадцать лет гимнастики, диплом экономиста... и вот я здесь», — горько подумала она. — «Слушаю, как взрослые мужики с лицами из бетона орут на меня из-за того, что в душе закончилось мыло».

На кухне она не глядя засыпала кофе. Две ложки. Крутой. Без сахара. Горький, как её нынешняя жизнь. Маленькое воспоминание о детстве.

Тимофей возник из ниоткуда. Он боднул её лодыжку, издав звук, напоминающий работу неисправного дизельного двигателя.

— Ты хотя бы не уходишь, — прошептала она, глядя в его невозмутимые глаза. — Просто жрешь и спишь. И то ладно.

Кот лишь прикрыл глаза. Он был единственным существом, которое умело игнорировать мир с достоинством. Мудро промолчал, смотря на неё своими огромными глазами. Он вообще был мастером молчания. Саша иногда завидовала ему — вот бы так же легко игнорировать всех, кто лезет в душу.
Он был наверное единственным существом, которое умело игнорировать мир с достоинством.

Смартфон на столе забился мелкой, тревожной дробью. На экране высветилось: «Мама».

В животе привычно завязался тугой узел. Саша сделала вдох, расправила плечи и натянула на лицо ту самую «администраторскую» улыбку — фальшивую, светлую, абсолютно пустую.

— Привет, мамуль! — голос взлетел на октаву выше. — Как ты?

— Сашенька, доченька... — Голос матери, обволакивающий и липкий, как дешевый сироп, заполнил пространство. На фоне надрывались крики из ток-шоу. — Я так соскучилась! Ты совсем пропала. Ни звонка, ни весточки. Что за дела?

— Работа, мам. Завал.

— Ах, работа... — Мать выдохнула так тяжело, будто несла на плечах все грехи мира. — Ты бы лучше в институт вернулась, серьезным делом занялась. А то сидишь в этой своей... как её... «Альмере»? Стыдно людям сказать. «Администратор в фитнес-клубе» — звучит как... ну, сама понимаешь, девочка по вызову. Прости господи.

Саша сжала кружку. Костяшки побелели, кожа на пальцах натянулась до предела. Но лицо оставалось маской.

— Мам, всё нормально. Я пока здесь.

— Что значит «пока»? Тебе двадцать шесть! У Ленки из пятой квартиры дочка уже...

— Замуж вышла, — перебила Саша, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — За хирурга.

— Вот именно! А у меня...

— А у тебя я. В спортзале. С потным контингентом и зарплатой, которой хватает только на кофе и кота.

Пауза затянулась. Саша знала: сейчас начнется сравнение. Она — черновик, все остальные — чистовики.

— Отец, кстати, опять в гараже заперся, — голос матери переключился на привычную волну жалоб. — С утра до ночи среди этого хлама. Я ему: «Поговори с дочерью», а он: «Потом, потом». Всё у него потом. Жизнь проходит, а он запчасти перебирает.

— Ты сериал свой смотрела? — Саша резко сменила пластинку, перекрывая поток материнского неудовлетворения. — Ну, про ту вдову?

– Ой, доченька, ты не представляешь! – мать оживилась. – Там такое, такое! Я всю ночь проплакала. Героиня узнала, что у неё рак, а муж ей изменил с лучшей подругой. А она такая бедная, такая несчастная… Я прямо себя увидела.

«Конечно, увидела», – подумала Саша. – «Потому что в каждой мелодраме есть театральная жертва, которая делает несчастными всех вокруг, а потом плачет в подушку».

Но вслух сказала:

– Мам, ну ты чего? Это же просто кино.

– Кино, не кино, а жизнь такая. Ко мне, кстати, соседка заходила…

Начался стандартный блок «новости соседки» — кто с кем развёлся, кто кого бросил, у кого украли кошелёк в автобусе. Саша слушала вполуха, закинув ноги на стену и поглаживая Тимофея по плоской недовольной морде. Кот прикрыл глаза и начал урчать — он единственный в этой квартире не требовал от неё ничего, кроме еды и уважения к личному пространству.

Через полчаса, когда карта опустела на очередную круглую сумму («мамуль, мне скинуться на операцию соседке? Ну ладно, конечно, как скажешь»), а чай, заваренный в начале разговора, остыл на подоконнике, разговор закончился.

– Приезжай на выходные, – сказала мать на прощание не просьбой, а требованием. – Я пирогов напеку. Все скажут, какая у нас дружная семья.

«Все скажут», – мысленно повторила Саша. – «Для всех — идеальная семья. Для посторонних глаз — любящая мать, заботливый отец, умная дочь. Никто не увидит, как мать перемывает косточки всем подряд, а потом делает вид, что ничего не было. Никто не услышит, как отец молчит за ужином, потому что говорить не о чем».

– Приеду, мам, – сказала она ровным голосом. – Обязательно.

Она нажала «отбой» и уставилась в потолок.

– Тиша, – обратилась она к коту, который уже спал, свернувшись калачиком, – почему самые близкие люди делают больнее всех? Вру, ты бы ответил, если б умел. Ты бы сказал: «Потому что ты сама позволяешь».

Кот даже ухом не повёл.

Головная боль после таких диалогов будет преследовать последующие пару часов — и этот раз не стал исключением. Саша сползла с дивана, допила остывший кофе одним глотком, поморщилась и побрела собирать вещи.

Стопка красных тряпок так и осталась лежать на диване. Она передвинула её на полку. Не на ту и не в том шкафу, но её это особо не волновало. Желание идти куда-либо не было изначально, а после разговора с матерью испортилось чуть ли не в минус.

– Ничего, – сказала она себе под нос. – Вечером Алька обещала заехать. Алла — это святое.

Она набрала подруге сообщение: «Спасай. Мать звонила. Я на грани».

Через минуту пришёл ответ: «Везу Егеря и успокоительное. Точнее, Егерь и есть успокоительное. Жди».

Саша улыбнулась — впервые за сегодня по-настоящему. Тимофей, почувствовав смену настроения, открыл один глаз, посмотрел на неё, зевнул и снова уснул.

– Вот и славно, – сказала Саша. – У нас сегодня будет вечер психотерапии. С дымом, алкоголем и рыбным кормом.

Кот не возражал.

---

– Саша, вот тебе не надоело горбатиться на этой работе? – Алла откинулась на подушки, закинув ногу на ногу. Дым кальяна тянулся к потолку прозрачными лентами. Бутылка Егеря на двоих уже успела похорошеть на треть. – Ты же жизни почти не видишь: дом — работа. И это всё? Серьёзно?

Саша пожала плечами, делая неторопливую затяжку.

– Надоело, но сама знаешь, у меня нет особо выбора сейчас. Да и левачить можно.

– Левачить, – Алла хмыкнула, покачивая головой. – Слушай, как психолог тебе говорю: левачить — это не стратегия. Это способ избежать жизни. Ты так всегда.

Песня резко сменилась на что-то более энергичное, но недостаточно, чтобы начать подпевать или танцевать. Лишь голова Саши качалась в такт, делая очередную затяжку. Алла смотрела на неё с прищуром — тем самым профессиональным, от которого клиенты в кабинете ежатся, но терпят.

– Ты опять? Тебе в первый раз было мало? – Мундштук от кальяна перешёл в тонкие музыкальные пальцы Аллы. Она затянулась и тут же поморщилась, откидываясь на колени подруги. – Ну и дрянь ты куришь.

– Мне нравится. На фруктовой, конечно, лучше, но не хочу заморачиваться.

– Вот! – Алла резко села, ткнув в Сашу указательным пальцем. – Вот оно! «Не хочу заморачиваться». Твоя жизненная позиция, Саша. Не хочу заморачиваться с нормальной работой — иду на ресепшен. Не хочу заморачиваться с отношениями — сбегаю при первых признаках серьёзности. Не хочу заморачиваться с тренировками — бросаю на полпути, хотя у тебя, между прочим, был реальный талант.

– Аль, не суетись, – голос Саши стал жёстче. – Давай лучше про тебя поговорим. Как мама? Как папа? Всё ещё делают вид, что ты их любимая дочь?

– Не переводи стрелки, не часовой,– отрезала Алла. – Я не для того семь лет психологию учила, чтобы ты меня разговорами в сторону уводила. Про маму и папу мы потом. И вообще, мы про тебя говорим. Ты — королева драмы, и я твой придворный психолог. Не спорь.

Саша вздохнула и откинулась на подушки, уставилась в потолок.

– Ладно, рули.

– У тебя была путёвка в жизнь, Саша! А ты сказала: «Тренер слишком много требует, я устала быть роботом». Помнишь, как ты бросила гимнастику за месяц до отбора на сборы?

– Ты не понимаешь, – тихо сказала Саша, но в её голосе уже не было прежней легкости. Только усталость, старая, заскорузлая.

– Я-то понимаю, – Алла вдруг смягчилась. Взяла подругу за руку. – Я психолог, в конце концов. Я понимаю, что ты боишься. Боишься, что не получится. Что тебя не оценят. Что ты не справишься с ответственностью. И поэтому ты выпрыгиваешь из поезда раньше, чем он доедет до станции.

– Хватит, – Саша высвободила руку и сделала большой глоток из бутылки, не дожидаясь рюмки. – Не надо анализировать, ладно? Мы просто отдыхаем.

– Мы всегда просто отдыхаем, – вздохнула Алла. – А потом я собираю тебя по кусочкам. Осенью ты приехала разбитая, помнишь? Из Москвы. Я тебя три недели вытаскивала из апатии. А что теперь? Ты снова застыла. Клуб этот… ты в нём как в янтаре.

– Мне там хорошо, – глухо ответила Саша.

– Тебе там не хорошо. Тебе там безопасно. Это разные вещи, конфетка моя. Безопасность — это когда ничего не происходит. А жизнь без событий — это не жизнь. Это ожидание смерти.

Повисла тишина. Музыка играла уже совсем другая — грустная, какая-то осенняя, хотя за окнами был март.

– Знаешь, – Алла взяла мундштук обратно, затянулась, выпустила дым в потолок. – Я ведь не просто так веду этот разговор. Ты мне не клиент, ты — подруга. Я вижу, как ты медленно гаснешь. И мне страшно. Потому что однажды может не хватить горелки, чтобы тебя снова разжечь.

Саша молчала, глядя в одну точку на стене. Рыжий кот, дремавший до этого в углу, вдруг открыл глаза, посмотрел на неё и снова закрыл.

– Ты права, – наконец выдохнула Саша, и в этом выдохе было столько горечи, сколько бывает только у человека, который признал поражение, но не готов сдаваться. – Наверное, права. Но я не знаю, что с этим делать.

– А ты просто начни, – Алла пожала плечами. – Не заморачиваясь. Ты же раньше была смелой. Помнишь, как на соревнованиях выходила первая, даже если тряслись коленки?

– Я давно не та.

– Ты — та. Просто спряталась, – Алла подвинулась ближе, обняла подругу за плечи. – А я терпеливая. Я подожду. Только, ради бога, перестань пить эту дрянь. И курить тоже. Твои лёгкие меня переживут при всём моём психологическом здоровье.

Саша фыркнула — не то смеясь, не то всхлипывая.

– Дешёвый кофе можно хотя бы оставить?

– Кофе можно, – серьёзно кивнула Алла. – Но только с сахаром. Хватит быть горькой. Горькие мы на работе, а в жизни позволяем себе сладкое.