Зови меня Шинигами

Десятый-одиннадцатый классы Кира отучилась уже в третьей по счёту школе. Но всё-таки закончила, очень даже неплохо. У неё никогда с учёбой проблем не было, только со всем остальным. Да и то непостоянно, наскоками. И в университет поступила, сразу в первом потоке.

С Машкой познакомилась ещё в момент подачи документов. Вместе вошли в двери, вместе искали «Приёмную комиссию», и там оказалось, что выбрали один и тот же факультет. А потом попали в одну группу. Все условия для того, чтобы им сойтись, стать подругами.

Кира уже давно без друзей обходилась, максимум - хорошие знакомые, приятели, а тут наивно решила: школа закончилась, детство прошло. Кира поумнела, возмужала, выросла, теперь удержит себя в руках. Ей летом как раз и восемнадцать исполнилось. Взрослая жизнь началась - новая. Её можно выстраивать с ноля, по своим правилам и усмотрениям. Даже с друзьями.

И ведь получалось. Почти целый год.

Преподаватель по математике раздал желающим индивидуальные задания. Кто решит правильно, тому экзамен «автоматом». Кира с Машкой тоже отхватили по листочку, договорились, что попробуют сделать задание вместе. Кира предложила: у неё дома, но Машка упёрлась:

- Лучше приходи ко мне в общагу. Соседки сейчас нет. Она диплом дома пишет. И Семёнов, если что, поможет.

Семёнов - Махин парень. Заканчивает второй курс. Не скажешь, что уж очень умный, но в математике соображает. Во всяком случае, Машка в этом Киру старательно уверяла.

Ну ладно. Кире без разницы, где уравнения решать. И в субботу после обеда она потащилась в общагу. Уже была там пару раз и у подруги в гостях, и комнату её нашла без труда.

Постучалась, на всякий случай. Мало ли. Может, там Машка с Семёновым решили по-особому к математике подготовиться. Но никто не отреагировал на стук.

Кира подёргала дверь: заперто. Ещё раз постучала, но уже громче и настойчивей.

Могли хотя бы откликнуться, если на месте. Или в комнате всё-таки пусто и Машку носит непонятно где? Тогда зачем было договариваться?

Кира достала мобильник, набрала подружкин номер, но после пары гудков телефон бесстрастно сообщил о недоступности абонента и посоветовал позвонить позже. В ответ Кира досадливо вздохнула, скривила губы.

И что теперь? Стоять под дверью и ждать? Или бродить по общаге в надежде случайно наткнуться на подругу?

Вот ещё!

Кира вышла из блока. В коридоре хотя бы можно устроиться на подоконнике. Или лучше пойти домой?

Короче, Кира ждёт минут десять, максимум - полчаса, а если за это время Маха не объявится или не отзвонится, действительно отправляется восвояси решать математику самостоятельно.

Тут объявился Семёнов. Значит, Машка точно не с ним. Вырулил с лестничной площадки, руки в карманах, увидел Киру.

- О, Кирюх! Привет!

- Привет! - воодушевлённо откликнулась Кира, предполагая, что сейчас узнает о подружкином местонахождении. - Машка где?

- А без понятия я, где твоя Машка, - радостно сообщил Семёнов, подошёл, привалился плечом к стене.

Да он же пьяный. Не вдрызг, не в стельку, но чувствительно. Глаза осоловелые, чуть покачивается.

- Ты в честь чего так надрался-то? - удивилась Кира. - По какому поводу?

- А чё, обязательно повод нужен? - рассудительно заметил Семёнов.

- Ну, не знаю, - нерешительно протянула Кира. Но если честно, она-то считала, что повод нужен, обязательно. - А Машка-то где? И, надеюсь, вы не на двоих так сообразили. Нам с ней ещё контрольную делать.

Семёнов хмыкнул, или икнул, и разрешил благосклонно, хотя, скорее, пренебрежительно:

- Да делайте вы с ней, что хотите. На хрена она мне сдалась?

Кира озадаченно приподняла брови.

- Вы что, поссорились? - спросила и увидела, как Семёнов недовольно поморщился.

- Ну, Кирюх. Ну достала уже об одном и том же. Пойдём лучше.

Он отлип от стены, вытащил из кармана руку, ухватил Киру за запястье и потянул к себе.

- Куда?

- Ну, пойдём, - повторил Семёнов упрямо. - Кирюх, пожалуйста. Пошли. Очень надо.

Что с ним такое? Разругался с Машкой, напился, теперь ищет, кому душу излить, порыдать в жилетку. Всё настолько плохо?

- Семёнов, да что случилось-то? - по-прежнему пыталась разобраться Кира, хотя уже слезла с подоконника и послушно тащилась за Семёновым по коридору, мимо Машкиного блока, мимо других.

Семёнов что-то там говорил, но всё больше нёс какую-то непонятную ерунду и без конца повторял «Кирюх, Кирюх, Кирюх». Словно к парню обращался.

Очередной блок, а дальше - в комнату. Не иначе его, семёновскую.

Так и не отпустил руки, уселся на кровать и продолжал тянуть к себе.

- Иди сюда.

- Семёнов, офонарел?

Кира думала, он тут страдает, мучается, а он...

- Ну, Кир! Ну чего ты?

- Отпусти, пока я тебе не врезала, - холодно предупредила Кира. - И проспись лучше.

Но Семёнов не замечал её недовольства и возмущения. Вообще ничего не замечал.

- Кирюх, я не хочу спать один. Хочу с тобой.

Так и не верилось до конца, что он серьёзно. У них же с Машкой вроде любовь. И даже по пьяни - не оправдание. А Кира... да разве способна она в здравом уме с парнем подруги? Пусть даже не в здравом. Всё равно бы ни за что. Скорее бы отправилась, подцепила первого встречного, заинтересованного, чем с ним.

Кира попробовала высвободить руку из цепких семёновских пальцев. Не отпускал, смотрел глазами обиженного ребёнка, невинными, при том, что упорно старался затащить в постель лучшую подругу своей девушки.

Врезать ему, действительно? Чтобы пришёл в себя. Почему, когда надо, это так трудно сделать? Не получается. Даже просто ладонью по щеке. Тоже приводит в чувство.

- Отпусти, Семёнов. И я уйду.

- Не могу.

Дёрнул на себя. Кира бы устояла, если бы не его колено. Зацепилась за него, потеряла равновесие, рухнула на Семёнова, ткнулась губами прямо ему в шею. Он поймал, обхватил, и пока Кира ориентировалась в пространстве и в расположении собственного тела, развернул её, как ему надо, попытался поцеловать.

Губы противные, мягкие и влажные, словно мокрые тряпки. И запах перегара. Почти вкус. Тошнотный.

Оттолкнула. Изо всех сил.

Семёнов опрокинулся назад, слегка впечатался затылком в стену и Киру не удержал. Она свалилась на пол, но сразу вскочила.

- Кир!

Без слов. Просто прочь. И домой. К чёрту общагу, к чёрту контрольную, к чёрту Маху.

Как теперь с ней? Но Машка сама подсказала, как.

В понедельник с утра не хотелось открывать глаз. Зачем? Если и так знаешь - снаружи тебя ожидает крайне гнусное зрелище. А то, что внутри тебя, ещё гнуснее.

На первые две пары Кира не пошла. Она не выдержит четыре часа лекций, четыре часа неподвижного сидения на одном месте. А третьей парой - зачёт по истории.

Надо попробовать сходить и сдать. Вдруг хорошо пойдёт именно в полубезумном состоянии. На взводе, на закипающем адреналине. И успокоится после. Всё-таки зачёт - какой-никакой стресс.

Сдала. Что-то там наболтала. Или добила преподавателя мрачным тяжёлым взглядом и нервной дрожью пальцев, которую никак не удавалось унять. Если только сжать в кулаки. А Машка ещё осталась в кабинете.

До начала пары не удалось перекинуться с ней даже приветами. Она проскочила мимо, не заметив Киру, устроилась за последним рядом, уткнулась в учебник.

Кира решила подождать её. Хотя бы узнать: сдала или нет. Хотя бы убедиться, что смущение и чувство вины не мешают открыто смотреть в глаза. Иначе крыша окончательно съедет, а Кира и так на грани.

Выскочила на улицу, бродила перед крыльцом, туда-сюда. Непрерывное бессмысленное движение тоже немного успокаивало.

Кира пропустила момент, когда подруга вышла из дверей, как раз завершала очередной этап возле угла здания. Там они и встретились. Кира развернулась, увидела Машку и хотела спросить у неё, как дела: сдала или провалилась. Но та опередила, спросила первой:

- Что, Ратманова? Секс с чужим парнем способствует успешной сдаче зачётов?

Кира так и застыла с открытым ртом, не в состоянии выдавить из себя ни слова. Зато Машка выдавала за двоих:

- Хорошо позавчера с Семёновым покувыркалась? - И сама себе ответила: - Наверняка хорошо. Мне рассказали, как вы с ним, пока меня не было, в его комнате. Аж стены тряслись.

Жизнь действительно гнусная штука. Не стоило открывать глаза ради этого дня. Не стоило идти в универ даже ради зачёта. И тем более не стоило бегать перед крыльцом и ждать, чтобы услышать такое.

- Маш! Неужели ты веришь, что я...

- Я не верила, Ратманова. Не хотела верить, когда мне рассказывали, какая ты шлюха. Что с кем попало можешь. Но теперь...

А что ещё Машке делать? В субботу с утра она вдрызг разругалась с Семёновым и сгоряча послала его подальше. Он, конечно, обиделся, тоже много чего наговорил, и Машка сбежала из общаги, чтобы не одуматься раньше времени и не потащиться мириться первой.

Семёнов не заслуживал такого снисхождения. А то что они с Кирой договаривались контрольные решать, совсем вылетело из головы. Когда вспомнила, схватилась за телефон, но тот прикинулся безнадёжно мёртвым: батарея разрядилась.

Полетела в общагу, на этаже столкнулась с однокурсницей.

- Кирку Ратманову не видела? Она ко мне должна была прийти.

- А! Видела, - равнодушно выдала однокурсница. - Она за ручку с Семёновым к нему в комнату шла. - И опомнилась запоздало, испуганно прикрыла рукой рот. - Ой!

Машка рванула по коридору, а однокурсница неслась за ней и бубнила:

- Маш, да зачем ты? Лучше не ходи. Не надо туда ходить.

Но Машка её не слушала, рывком распахнула дверь. Семёнов спал и довольно улыбался во сне. Машка ткнула его в плечо.

- Семёнов, подъём!

Он улыбнулся ещё шире, но глаз не открыл. Не глядя поймал Машину руку, потянул:

- Кирюх, иди ко мне!

Машка сначала хотела спросить, при чём тут какой-то Кирюха, а потом догадалась. Кирюх - это вовсе не Кирилл. Это Кира.

Подруга Кира. Которая даже не пыталась отрицать и оправдываться, а просто потребовала:

- Маш, замолчи! Пожалуйста! Не говори ничего!

- Ну да, конечно. Я должна молчать. Или нет. Я должна предложить: давай поделим Семёнова пополам. Мой - по чётным дням, твой - по нечётным. Или только на выходные?

- Маш, замолчи. Заткнись, - процедила Кира сквозь стиснутые зубы.

Да. Сжать зубы, сжать кулаки. Если получится сжать каждую клеточку тела, чтобы загнать злость внутрь, смять, раздавить. И не говорить, а уйти. Лучше уйти. Не слушая, что Машка кричит в спину:

- Ну припекло нестерпимо, так нашла бы кого другого! Ты же ко мне приходила! А вместо этого... с ним...

Не удержалась подруга, захотела высказать вслух всё, что копила несколько дней. Не в спину, в глаза. И сглупила, нагнала, ухватила Кирин локоть, попыталась развернуть её лицом к себе.

Кира развернулась. Но во время поворота рука автоматически пошла на замах. Кира даже осознать не успела, а уж тем более остановиться. Кулак врезался в Машкино лицо, как раз сбоку в нос. А дальше - словно цепная реакция, которую невозможно отменить. Сработали вторая рука и нога.

Машка отлетела, грохнулась на асфальт. Не упала, села. Согнулась, прижимая руки к животу, судорожно ловя ртом воздух. А потом подняла глаза и посмотрела на Киру. Испуганно, недоуменно. Из носа выбежала красная струйка, растеклась по верхней губе.

- Маш! Маша! - заорала Кира, бросилась к подруге, но та торопливо отползла назад, будто паучок, перебирая ступнями и ладонями, и тоже заорала:

- Не подходи ко мне!

- Маха, прости! Я не хотела! - Кира упала перед Машкой на четвереньки, попробовала дотянуться, но та резко шарахнулась в сторону.

- Не подходи, Ратманова! Не трогай меня!

- Машенька, прости! Я больше никогда! Ну хочешь, тоже ударь меня, - не находила, что бы ещё предложить, дабы искупить вину. - Со всей силы. Мах, ну Мах!

Машка попыталась вытереть кровь под носом тыльной стороной ладони, но только размазала по щекам, посмотрела с отвращением и ненавистью. На свою испачканную кровью руку, потом на подругу. Бывшую.

- Отвали, Ратманова! Не смей ко мне приближаться. Ты... ты... ты... - и попыталась отпихнуть Киру ногой, словно какую-то гадость.

Кира обхватила руками голову, закрыла глаза, качнулась из стороны в сторону.

Что же она натворила? Как же теперь быть? Как исправить?

Лучше бы ты сейчас под руку подвернулся, Семёнов. Со своей пьяной похотливостью. Потому что уже без разницы с кем. И где. Пусть даже прямо здесь, на улице. На глазах у всех. В ближайших кустах. За помойкой. Лишь бы не случилось того, что случилось.

Кира слышала, как шелестела Машка. Поднималась, отряхивалась, уходила, шаркая подошвами по асфальту. И боялась открыть глаза, поднять голову. Так бы, наверное, и просидела. До вечера. До утра. День, два, неделю. Если бы не подошёл кто-то, не произнёс...

Что, Кира даже не разобрала. Но чужой голос выдернул из мутного бурлящего потока мыслей, заставил подняться, пойти. Домой. Конечно, домой.

Шагнула в прихожую и дальше не смогла. Упёрлась лбом в стену. Во всех смыслах. В прямом и переносном. А хотелось ещё и удариться. Посильнее. Чтобы треснула. Стена... голова... Чтобы хоть какой-то просвет.

- Кирюшенька! Что с тобой?

- Пап! Я не могу. Я больше не могу так. Па-а-ап!

Всё-таки ударила по стене. Отчаянным криком, ладонями.

Папа ухватил за плечи, попытался оторвать от стены.

- Что случилось?

- Я Машку избила! - Фразой, а потом по отдельным словам: - Я. Машку. Избила. Машку! Я не могу так! Не могу!

Сложилась, ухнула вниз. Чтобы стать маленькой, незаметной, безобидной. Глянула вверх. На папу.

- А если в следующий раз я на тебя наброшусь? На маму? Если я убью кого-нибудь?

У папы лицо бледное и совсем растерянное. Не знает, что делать. Тоже опустился на пол, встал на колени, рядом с Кирой, бормочет:

- Ну зачем ты так говоришь? Такого не случится.

- Почему ты уверен? А вдруг... а вдруг... а вдруг...

- Кирюшенька...

- Па-ап! Может, меня в больницу лучше? Там хоть удержать смогут. Лекарство вколют, к кровати привяжут.

- Кира, прекрати!

- Не-ет! Так нельзя больше. Просто пережидать и терпеть. Я не хочу-у-у.

Папа успокаивал, как мог. Гладил по голове, словно маленькую, без конца повторял имя: «Кира, Кирюшенька». Ничего не помогало.

Проплакаться бы, может, но глаза сухие, до жжения. А жжёт изнутри, конечно, рвёт на части, собирает обвинения, складывает, умножает, припоминая всё случившееся. И даже словами не выплёскивается. Их слишком много. Слишком много. Получается только безнадёжный звериный вой: «Больше не хочу-у-у!» И всё те же вопросы. Без ответов.

- Пап, ну что со мной? Почему я такая? Почему не могу себя контролировать? Это, наверное, какие-то отклонения в психике. Я сумасшедшая. Мне нельзя среди людей.

И не замечала, что каждое её слово острым шипом втыкается в папу.

- Кира, прости! Прости!

- Папа, нет.

Не потому что не простит. Просто прощать не за что.

- Кирюшенька, я знаю. Ты не хочешь о подобном слушать. Ты не хочешь верить. Но это действительно так. Не психика, не сумасшествие. Это из-за твоей способности.

- Перестань! У тебя тоже есть способность, но ты же не бросаешься ни на кого. И никогда не бросался.

- Я... Ты... Мы разные.

- Ты просто пытаешься взять всю вину на себя.

Кира - бедная овечка. Она не виновата. Это всё дурная наследственность. Это всё папина легкомысленность и наивная надежда на то, что ребёнку не передастся его дар.

- Нет, Кирюша, нет. Видимо, тебе досталось нечто большее. И я не могу понять, почему. Очень сильное. Но ты пока не способна с ним справиться.

- И что же теперь? Что мне делать? Пап! Так и ждать? Пока я кого-нибудь серьёзно не покалечу. Я хочу владеть собой. Хочу-у! Как все нормальные люди. А если я ненормальная, если я не в силах справиться сама, тогда правда лучше в больницу.

- Хватит, хватит про больницу. Она не поможет. И лекарства не помогут. Но я знаю, к кому обратиться. Я, кажется, знаю.

И папа рассказал Кире про Сумеречный храм, про его настоятеля, отвечающего за равновесие в скрытом мире. Уж он-то наверняка должен знать, как подчинить себе любую необычную силу, избавиться от её нежелательных проявлений. Разве это тоже не равновесие?

- Я слышал про этот храм. Только не знаю, где он находится. Но мы его найдём. Обязательно найдём. Вместе, Кирюша. Я всё сделаю, чтобы тебе помочь. Я никогда не брошу тебя. Потому что... - Папа умолк, но Кира прекрасно представляла, что он хотел сказать.

Оттого он и замолчал, знал, что Кира не станет в очередной раз выслушивать. Ну не считает она его ни в чём виноватым. Не считает.

Да, не очень приятная способность, определять таинственных тварей. Но ведь они не попадаются на каждом шагу, встречаются крайне редко. Двуликие, колдуны. Они ещё появляются открыто среди обычных людей. А остальные-то прячутся. Недаром их называют скрытыми.

Видеть то, что другие не видят. Не одна Кира обладает подобным даром. Только у прочих он проявляется в других областях. И ничего страшного в нём нет. А если бояться передать его по наследству, тогда как? Совсем не иметь детей? Но если бы папа не захотел иметь детей, тогда бы и Киры не было.

А может, и к лучшему, если бы её не было?

Кира не раз уже перебирала в мыслях: таблетки, нож, окно. Останавливало лишь ясное понимание: если уйдёт, то уйдёт не одна. Утянет за собой отца с его непроходящим чувством вины. А возможно, и маму тоже. Хотя та крепится, держит себя в руках, понимает: если и она даст слабину, от семьи не останется ничего. И не обязательно родители сделают это сами.

Папа и так сильно изменился за последние годы. Стал менее улыбчивым и активным. Не слушал, а прислушивался, не смотрел, а внимательно следил, подстерегал момент. Черты лица заострились, и волосы быстро поседели. Глядя на него, Кира испытывала то же чувство - вину. Неискупаемую. Потому что не могла ничего поделать с собой. И всё бы отдала, чтобы наконец научиться этому.

Услышав о храме, она успокоилась. В одном. В том, что её проблема перестала оставаться неразрешимой. Взволновало другое. Теперь не терпелось скорее пуститься в путь. Даже сомнений не возникло, когда вдвоём, с папой. Но не получилось вдвоём.

Через день «неотложка» увезла папу в больницу с сердечным приступом.

Это из-за Киры. Это, конечно же, из-за Киры. Тут даже без вариантов. И она просто не знала, куда ей деться от мыслей. Металась по квартире и даже в больнице не могла сидеть спокойно. Потому что невозможно, невозможно видеть папу в кислородной маске, под капельницей, неподвижного и обессиленного, и понимать: в таком его состоянии виновата только ты одна.

- Пап, я всё сделаю сама. Я смогу. Я тебе обещаю. Я что угодно найду, и ничего со мной не случится. А ты поправляйся. Ты, главное, поправляйся. Я буду звонить. Хочешь, могу даже письма писать. Ну правда. Я, честно, смогу. Всё будет хорошо. И со мной, и с тобой. И ты мне тоже пообещай, что с тобой непременно будет хорошо. Что ты поправишься. А я пойду. Ладно? Я пойду.