Нулевой процент

Ника проснулась от того, что в комнате было слишком светло. Не от солнца — солнце в декабре встаёт поздно, лениво, словно тоже хочет остаться под одеялом, вздремнуть ещё часик, а потом ещё один, а потом махнуть рукой и не вставать вовсе. Свет был другим — мягким, молочным, отражённым от бесконечного снежного покрывала, которое за ночь укутало весь двор, все крыши, все припаркованные внизу машины. Он лился сквозь незашторенное панорамное окно, заполнял спальню до краёв, делал воздух плотным и серебристым, как будто сама зима решила заглянуть к ним в гости и осталась стоять у порога, не решаясь войти.

Ника лежала, раскинувшись на своей половине кровати — правда, её половина этим утром составляла примерно две трети, потому что Илья был прижат к самому краю, как альпинист на узком уступе. Она не специально. Ей просто нравилось быть ближе к нему, и во сне она бессознательно перекатывалась на его территорию, занимая пространство, как маленькая, но очень настойчивая армия. Илья говорил, что просыпается на краю пропасти с риском упасть. Но никогда не жаловался по-настоящему.

Она лежала и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, спокойное, почти забытое. Сегодня был выходной. Законный, честно заработанный выходной, который она выпросила у тёти Зины с боем, с аргументами, с обещанием отработать в следующую субботу. «Вероника, ты хоть понимаешь, что декабрь — это ад? Мандарины, шампанское, оливье, очереди до дверей!» — «Понимаю, тёть Зин. Но у меня личная жизнь». — «Личная жизнь — это когда замужем. А у тебя парень». — «Парень — это тоже личная жизнь. Тем более такой парень». — «Какой? Красивый?» — «Очень». — «Ну ладно. Иди уже. Но в следующую субботу отработаешь». — «Отработаю, тёть Зин, честное слово».

И вот он настал. Выходной. Можно было не бежать на смену, не считать часы до закрытия, не улыбаться покупателям, которые в декабре становились особенно нервными — как будто мандарины и оливье были вопросом жизни и смерти, а не просто едой. Можно было просто лежать, смотреть в потолок и слушать, как за стенкой холодильник гудит свою бесконечную песню.

Илья спал рядом — вернее, пытался спать, потому что Ника заняла большую часть кровати, а ему остался узкий кусочек матраса у самого края. Он лежал на боку, подложив ладонь под щёку, и светлые волосы разметались по белой наволочке, как лучи замёрзшего солнца. Одеяло он почти всё отдал ей — она за ночь умудрилась намотать его на себя, как кокон, как гусеница, которая вот-вот станет бабочкой. Ресницы его чуть подрагивали — ему что-то снилось. Может быть, она ему снилась. Может быть, их ёлка. Может быть, Тень, который вчера впервые осмелился запрыгнуть на кухонный стол и был с позором изгнан под громкое мяуканье и хохот обоих.

Кстати, о Тени. Котёнок зашевелился у них в ногах — там, где он спал каждую ночь, свернувшись чёрным клубком и занимая примерно столько же места, сколько и Ника, если пересчитать на кошачьи пропорции. Сначала он потянулся — вытянул передние лапки вперёд, выпустил когти, зевнул так широко, что стало видно розовый язычок и острые, как иголки, молочные зубы. Потом поднял голову, посмотрел на Нику сонными зелёными глазами, в которых ещё плавали остатки кошачьих снов, и, видимо, решил, что утро наступило. Он встал, потоптался на одеяле, уминая его лапками — как будто делал массаж, который никто не заказывал, — и перебрался с ног на грудь Илье.

— Тень, — простонал Илья, даже не открывая глаз. Его голос был хриплым со сна, но в нём уже слышалась обречённая улыбка. — Ты весишь как маленький танк. Ты знаешь об этом? Ты в курсе, что существа твоего размера обычно весят грамм триста, а не три килограмма?

— Он весит как пушинка, — возразила Ника, приподнимаясь на локте и глядя на эту картину. Тень сидел на груди Ильи, как полководец на коне, и смотрел на него сверху вниз с выражением «я царь, а ты просто коврик, и коврик этот недостаточно мягкий».

— Он весит как пушинка, которая наступила мне на грудную клетку, — поправил Илья. — Это разные вещи. Пушинка — она невесомая. А эта пушинка, кажется, съела весь корм, который мы купили. И треть моей души.

— Ты преувеличиваешь. Он съел только половину пачки.

— Половину пачки за один присест. Это ненормально для существа размером с мою ладонь. Это как если бы я съел целого барана на завтрак.

— Ты сравниваешь котёнка с собой?

— Я сравниваю его аппетит с моим. И он выигрывает. С большим отрывом. С разгромным счётом.

— Он растёт.

— Он растёт не по дням, а по часам. Если так пойдёт дальше, через месяц он будет размером с диван. Через два — с машину. Через полгода мы будем жить у него, а не он у нас. Он будет разрешать нам спать на его кровати. Из милости.

— Ты неженка, — резюмировала Ника, пряча улыбку в подушку.

Илья наконец открыл глаза и посмотрел на неё — с прищуром, с лёгкой усмешкой, от которой у неё всегда теплело в груди и подкашивались колени одновременно.

— Я мужчина, — сказал он с достоинством, насколько это вообще возможно, когда у тебя на груди сидит кот и сверлит тебя взглядом. — Мужчины не жалуются на котов. Мужчины терпят. Мужчины стискивают зубы и принимают свою судьбу с благородным молчанием.

— А ты что делаешь?

— Я не жалуюсь. Я констатирую факты. Это другое. Это как научное наблюдение. Я — учёный, а он — объект исследования.

— Это одно и то же. Просто ты оборачиваешь жалобу в красивую обёртку, как конфету.

— Нет. Факты — это объективная реальность. Жалобы — это субъективная слабость. Я не слабый.

— Ты слабый, когда дело касается Тени. Ты ему позволяешь всё. Он спит на твоей подушке, ест из твоей тарелки, царапает твой диван и смотрит на тебя так, будто ты ему должен.

— Я ему ничего не позволяю. Он сам берёт. Это кошачья экспансия. Я просто не препятствую по дипломатическим соображениям.

— По каким?

— По соображениям «он маленький и пушистый, и если я ему откажу, я буду чувствовать себя чудовищем».

— Ты только что описал свои отношения со мной, — заметила Ника.

— Нет. Ты не пушистая.

— Спасибо за уточнение.

— Пожалуйста. Но ты тоже смотришь на меня так, будто я — смысл твоей жизни. И когда ты так смотришь, я тоже не могу тебе отказать. Это проблема. У меня в доме два тирана.

— Ты сам нас выбрал.

— Я выбрал тебя. Тень выбрал меня сам. Это разные процессы.

Тень, который всё это время сидел на груди Ильи и переводил взгляд с одного человека на другого, словно зритель на теннисном матче, наконец потерял терпение. Он мяукнул — громко, требовательно, с той особенной интонацией, которая переводилась как «хватит болтать, меня не кормили ЦЕЛУЮ ВЕЧНОСТЬ, я сейчас начну есть ваши тапки, а потом ваши пальцы, которые свисают с кровати». Потом спрыгнул с Ильи, приземлился на пол с мягким стуком и потрусил к двери. У двери остановился, обернулся и мяукнул ещё раз — теперь уже с явным оттенком «ну? я жду. И моё терпение заканчивается. Вы видите этот хвост? Он дёргается. Это очень плохой знак».

— Корми его, — сказал Илья. — Иначе он нас убьёт. Я серьёзно. Посмотри в эти глаза — там нет пощады. Только голод и холодный расчёт.

— Он нас любит.

— Он нас использует. Мы для него — два больших консервных ключа. Он смотрит на нас и думает: «Эти двое открывают банки и насыпают корм. Они полезны. Я, так и быть, потерплю их присутствие. Но только до завтрака. После завтрака — пересмотр соглашения».

— Илья.

— Я  хочу спать. Иди, женщина, исполняй свои обязанности. Спасай наши тапки от кошачьего геноцида.

— Мои обязанности? — она приподняла бровь и села. — А ты что будешь делать?

— Я буду охранять кровать. Это важная миссия. Без меня она может улететь. Или растаять. Или её украдут конкуренты.

— Какие конкуренты? У кровати нет конкурентов.

— У меня есть. Они повсюду. Я должен быть начеку.

Ника засмеялась — звонко, искренне, — и вылезла из-под одеяла. Натянула его байку, ту самую, мягкую, пахнущую им. Она была ей велика размера на три, рукава свисали до самых пальцев, и она выглядела в ней как подросток, надевший одежду старшего брата. Илья приоткрыл один глаз, посмотрел на неё и улыбнулся.

— Ты красивая, — сказал он.

— С утра? Сонная, растрёпанная, в твоей байке, которая мне велика на три размера?

— Особенно с утра. Особенно в моей байке. И особенно когда рукава закрывают тебе пальцы. Это почему-то невероятно мило.

— Ты говоришь это каждое утро. Я уже могу записывать и продавать как аудиокнигу.

— Каждое утро — правду. Привыкай. Это займёт лет пятьдесят, но я терпеливый.

— Ты планируешь пятьдесят лет?

— Я планирую всю жизнь. Иди корми кота, а то он уже начал грызть косяк.

Ника обернулась — Тень действительно сидел у двери и грыз угол косяка с таким сосредоточенным видом, будто это была его основная работа.

— Тень! Не смей! Это не еда! Это строительный материал!

— Я же говорил, — донёсся из спальни довольный голос Ильи. — Глаза убийцы. Я предупреждал.

На кухне было светло и тихо. Она насыпала корм в миску — ту самую, из нержавейки, которую Илья заказал вместе с лежанкой и лотком. Сухой корм застучал по металлу, и Тень, забыв про косяк, примчался на звук, как маленький чёрный ураган. Он набросился на еду с таким энтузиазмом, будто его не кормили неделю, а не с вечера. Хрустел, чавкал, от удовольствия даже зажмурился. Хвост его стоял трубой и мелко подрагивал — верный признак абсолютного кошачьего счастья, которое можно измерить только в децибелах урчания.

— Ты обжора, — сказала она ему, опускаясь на корточки и гладя по спинке. — Ты маленький чёрный обжора. Ты съел всё, что было в миске, за тридцать секунд. Это рекорд. Надо звонить в книгу Гиннесса.

Тень не ответил, только заурчал громче. Его урчание заполняло кухню, как маленький моторчик, и от этого звука становилось уютно, как в детстве, когда мама заворачивала в одеяло и рассказывала сказки.

Илья пришёл через пять минут — уже в джинсах, с влажными после умывания волосами и чашкой кофе в руке. Он прислонился плечом к косяку, как делал каждое утро, и смотрел, как она сидит на корточках перед котёнком, что-то ему нашёптывая.

— Ты с ним разговариваешь, — заметил он. — Опять. Это уже традиция.

— Все разговаривают с котами. Это норма.

— Я не разговариваю.

— Разговариваешь. Я слышала. Вчера вечером ты спросил у него: «Тень, почему ты такой чёрный? Ты что, ворон?» И он мяукнул в ответ. Это диалог.

— Это был риторический вопрос. Я не ждал ответа.

— Но он ответил. Он сказал: «Мяу». Что означает: «Я чёрный, потому что это стильно».

— Ты переводишь с кошачьего?

— Да. Я свободно владею.

— И что он сейчас говорит?

Ника посмотрела на Тень, который закончил умываться и теперь сидел, обвив хвостом лапки, как маленький чёрный сфинкс.

— Он говорит: «Илья, ты забыл купить мне вкусняшки. Я расстроен. Мои ожидания не оправдались. Компенсируй это дополнительной порцией корма или я буду дуться весь день».

— Он этого не говорит. Ты выдумываешь.

— Говорит. Посмотри в его глаза.

Илья посмотрел. Тень посмотрел в ответ. Несколько секунд они играли в гляделки — двое упрямцев, один большой, другой маленький, но одинаково принципиальные.

— Ладно, — сдался Илья. — Может, и говорит. Но вкусняшек он не получит. У него режим. Я слежу за его питанием.

— Вот видишь. Ты понимаешь его без слов. Ты — кошачий папа.

— Я не кошачий папа. Я просто человек, которого шантажирует маленький чёрный зверь.

— Это и называется «кошачий папа».

Илья вздохнул, признавая поражение в этом философском споре. Потом отпил кофе и посмотрел на Нику уже серьёзнее.

— Холодильник пустой, — сказал он.

— Там есть гречка.

— Гречка — это не еда. Гречка — это стратегический запас на случай ядерной войны. А мы не на войне. Мы в мирной Москве, где есть супермаркеты.

— Можно заказать доставку. Я знаю отличное приложение.

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что доставка — это для слабаков. Мы пойдём и выберем всё сами. Как настоящие взрослые люди, которые ходят в магазин по выходным и толкают тележки.

— Взрослые как раз заказывают доставку. Чтобы не тратить время.

— Мы будем особенными взрослыми. Мы будем тратить время с удовольствием.

— Мы и так особенные.

— Тогда будем ещё особеннее. Одевайся. У нас миссия.

— Какая миссия? Спасти мир?

— Лучше. Спасти наш холодильник от пустоты и твой шкаф от одиночества.

— Мой шкаф не одинок. У него есть мои два свитера.

— Вот именно. Два свитера. Одна полка. Одни джинсы, которые ты носишь уже второй год и которые начали протираться на коленях. Это не шкаф. Это зона гуманитарной катастрофы.

— Мне хватает. Я минималист.

— Ты не минималист. Ты просто не привыкла, что у тебя могут быть вещи. Это разные вещи.

— Илья...

— Ника, — он подошёл, взял её за плечи и заглянул в глаза. Его ладони были тёплыми, а взгляд — мягким, но настойчивым. — Я знаю, что ты не любишь, когда я навязываю. Я знаю, что ты хочешь быть независимой. Но это не про независимость. Это про заботу. Ты живёшь здесь. Это твой дом. А в доме у человека должны быть вещи. Не только мои старые футболки. Твои. Собственные. Которые ты выберешь сама.

— Но...

— Никаких «но». Мы едем. Ты выбираешь, я плачу. Это не обсуждается. Это закон.

— Ты не можешь вводить законы.

— Я глава семьи. Я могу всё.

— Ты сам себя назначил.

— Конечно. Других кандидатов не было. Тень не мог баллотироваться — у него нет паспорта.

Она пыталась сохранить серьёзное лицо, но губы предательски дёргались.

— Ты шантажист. Ты знаешь об этом?

— Я любящий шантажист. Это особый вид. Занесён в Красную книгу. Собирайся. И не забудь надеть тот дурацкий кривой шарф. Он тебе идёт. Он — твой фирменный знак.

Одевались они не спеша, с той ленивой размеренностью, которая бывает только в выходные, когда не нужно никуда бежать, никому ничего доказывать и можно просто наслаждаться процессом. Ника долго стояла перед шкафом, размышляя, что надеть — не потому, что хотела выглядеть нарядно, а потому, что на улице, судя по прогнозу в телефоне, было минус двенадцать, и ветер, который обещал пробрать до костей даже самых морозоустойчивых. Тёмно-зелёный дутый пуховик с огромным капюшоном, подаренный Ильёй, висел на плечиках и словно ждал её. Она провела рукой по гладкой ткани и в который раз подумала о том, какой он дорогой. Каждый раз, когда надевала его, в груди что-то ёкало — не то благодарность, не то смущение, не то остатки той гордости, которая не позволяла ей принимать подарки. Но пуховик был тёплым, а на улице — минус двенадцать, так что гордость могла подождать до весны.

Красный свитер — тоже его подарок, согревающий не только шерстью, но и мыслью о том, как он выбирал его, как стоял перед манекеном и думал о ней. Она намотала на шею кривой шарф — тот самый, перекошенный, с неровными петлями, который он называл «мой талисман» и носил сам, когда выходил вынести мусор. Посмотрела на себя в зеркало. Та же Ника из Заречья — но уже другая. Глаза те же, зелёные. Волосы те же, тёмные, почти чёрные. Но во взгляде появилось что-то новое. Может быть, покой. Может быть, вера. Может быть, любовь.

— Ты долго, — заметил Илья, появляясь в дверях спальни. Он уже натянул куртку — черную, свою любимую.

— Я не долго. Я выбирала.

— Ты стояла перед зеркалом уже пять минут. Я засекал.

— Ты засекал? У тебя что, таймер в голове?

— У меня в голове много вещей. Таймер — одна из них.

— И что ещё в твоей голове?

— Ты. В основном ты. Иногда — Тень. Иногда — что приготовить на ужин. Но это редко.

— Ты не умеешь готовить.

— Поэтому и редко. Мысль о готовке быстро умирает, не выдержав конкуренции с мыслями о тебе.

Она обернулась и посмотрела на него. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и улыбался. Светлые волосы ещё не высохли после душа и торчали в разные стороны, как будто он только что выиграл битву с феном и проиграл.

— Ты опять, — сказала она.

— Что?

— Говоришь милые вещи. Я не успеваю к ним привыкнуть. Они накапливаются, и я не знаю, куда их складывать.

— Складывай в сердце. Оно резиновое.

— Сердце не резиновое.

— Твоё — резиновое. Оно растянулось, чтобы вместить меня, Тень и всю гречку, которую ты любишь. Иди сюда.

Он протянул руку, и она взяла её. Они вышли из квартиры. Лифт мягко загудел, унося их вниз с двадцать пятого этажа. В кабине пахло хвоей — на первом этаже поставили огромную ель, украшенную золотыми шарами и красными бантами, и запах разносился по всему подъезду, пропитывая воздух предвкушением праздника. Ника вдохнула его и улыбнулась. Новый год приближался — медленно, но неотвратимо, как большая волна, готовая накрыть город с головой.

— Ты чувствуешь этот запах? — спросила она.

— Чувствую. Хвоя и пластик.

— Это не пластик. Это праздник. Детство. Мандарины. Подарки под ёлкой.

— Пластиковый праздник. Но пахнет приятно, не спорю.

— Ты циник.

— Ты повторяешься. Придумай новое оскорбление.

— Ты... ты реалист с завышенными ожиданиями.

— Это не оскорбление. Это комплимент.

— Ты невозможен.

— Уже ближе.

На улице было сказочно. Снег всё ещё шёл — крупными, пушистыми хлопьями, которые медленно кружились в воздухе, словно танцевали менуэт. Машины стояли, припорошённые доверху, и казались сугробами на колёсах. Ветки деревьев гнулись под тяжестью снега, и каждое дерево выглядело как новогодняя открытка. Воздух был морозным и чистым, и каждый вдох обжигал лёгкие приятной свежестью.

Илья открыл перед ней дверцу машины — он всегда это делал, с самого первого дня, и она до сих пор не могла привыкнуть.

— Ты как джентльмен, — сказала она, садясь.

— Я и есть джентльмен. Просто раньше тебе не с кем было сравнивать.

— Мне есть с кем. В «Пятёрочке» один покупатель всегда придерживает дверь. Он вежливый.

— Это потому что у него руки заняты пакетами с мандаринами. А у меня руки свободны. Я делаю это из любви.

— Из любви к чему?

— К тебе, глупая. Не к мандаринам же.

Она замолчала, чувствуя, как тепло разливается по щекам. Он закрыл дверцу, обошёл машину и сел за руль.

В салоне было тепло — печка работала, сиденья грели. Он включил музыку — ту самую, старую, медленную, которую она уже знала наизусть. Она звучала в их первый вечер, когда она осталась у него ночевать и ещё боялась прикоснуться к нему. Она звучала в то утро, когда он подарил ей пуховик.

— О чём думаешь? — спросил он, выезжая со двора.

— О том, как странно всё сложилось, — ответила Ника, глядя в окно на проплывающие мимо заснеженные улицы. — Год назад я не знала тебя. Жила в Заречье. Работала в ночную смену. Вязала шарфы и думала, что это всё, что меня ждёт. А теперь...

— А теперь?

— А теперь я еду в магазин с парнем, который носит мой кривой шарф и говорит, что я красивая.

— Потому что это правда.

— Ты меня даже не видишь сейчас. Ты смотришь на дорогу.

— Мне не нужно видеть. Я знаю.

— Откуда?

— Я выучил тебя наизусть. Как стихотворение. Могу прочитать с закрытыми глазами.

— И что там, в этом стихотворении?

— Там тёмные волосы, которые пахнут клубничным шампунем. Там зелёные глаза, которые становятся ярче, когда ты злишься. Там губы, которые ты кусаешь, когда нервничаешь. Там смех, который я слышал всего несколько раз, но каждый раз он стоил того, чтобы ждать.

В машине повисла тишина. Ника смотрела на него, забыв про окно, про снег, про всё.

— Ты... — начала она, но голос сорвался.

— Я люблю тебя, — закончил он. — И я хочу, чтобы у тебя было всё. Самое лучшее. Даже если ты будешь спорить. Ты будешь спорить, я знаю. Но я всё равно куплю тебе этот дурацкий шампунь и этот дурацкий свитер. Потому что ты заслуживаешь.

Он взял её руку, переплёл пальцы и поднёс к губам. Поцеловал костяшки — быстро, легко, как снежинка.

— А теперь поехали в магазин, — сказал он. — У нас миссия.

Магазин встретил их теплом, ярким светом и бесконечными рядами товаров. В декабре супермаркеты превращались в филиалы новогодней сказки — повсюду мишура, гирлянды, искусственные ёлки в блёстках, полки с мандаринами и шампанским, которые занимали целые проходы. Из динамиков лилась «Jingle Bells» в какой-то нелепой джазовой обработке — саксофон выводил рулады, которые, кажется, не имели никакого отношения к оригинальной мелодии.

— Ты слышишь это? — спросила Ника, когда они вошли.

— Слышу. У меня кровь из ушей. Это что, саксофон играет джингл беллс? Кто это придумал?

— Это праздничная музыка.

— Это музыкальная пытка. В аду, наверное, тоже играет джингл беллс на саксофоне. Бесконечно. По кругу.

— Ты был в аду?

— Я был на турнирах. Это почти одно и то же. Только в аду хотя бы кормят лучше.

Они взяли тележку. Ника достала список — она всегда писала список, это была её привычка с детства, когда мама отправляла её в магазин с бумажкой и ограниченным бюджетом. Сейчас бюджет был неограниченным, но привычка осталась. Она держала список в одной руке, а другой пыталась удержать Илью, который уже начал кидать в тележку всё, что попадалось на глаза.

— Так, — сказала она деловым тоном, заглядывая в список. — Гречка.

— Снова гречка?! — Илья закатил глаза с таким трагизмом, что женщина с корзиной у соседнего стеллажа вздрогнула и уронила пакет молока. — Мы покупаем гречку каждый раз! У нас дома уже целый склад гречки! Если наступит ядерная зима, мы выживем только на гречке! Мы будем последними людьми на Земле, и у нас будет гречка! Мы откроем магазин гречки! Мы станем гречневыми магнатами!

— Гречка — это основа рациона. В ней железо. И магний. И клетчатка.

— Гречка — это еда для выживания. А мы не выживаем. Мы живём. В мирное время. В достатке. В квартире с панорамными окнами и тёплым полом. Мы можем есть что угодно.

— Я люблю гречку.

— Я знаю, что ты любишь гречку. Ты любишь её так, как другие люди любят шоколад. Как дети любят мороженое. Как Тень любит воровать мои носки. Это ненормально.

— Это нормально. Это полезно. И это вкусно.

— Вкусно — это стейк. Или паста с трюфелем. Или, на худой конец, пицца.

— Пицца — это фастфуд.

— Пицца — это искусство. А гречка — это просто... гречка.

— Ты хочешь сказать, что моя любовь к гречке — это проблема?

— Я хочу сказать, что мы можем купить что-то ещё. В порядке эксперимента. Просто чтобы посмотреть, как живут другие люди.

— Ладно. Давай купим пасту. Но гречку тоже.

— Компромисс. Я согласен. Ты записываешь на мой счёт одно очко.

— Какое очко?

— Очко дипломатии. Я веду таблицу.

— У тебя есть таблица?

— В голове. У меня в голове много таблиц. Ты на первом месте во всех.

Они двинулись дальше. Молочный отдел. Илья схватил три вида йогурта — клубничный, персиковый и какой-то греческий, с непроизносимым названием.

— Зачем нам три вида? — спросила Ника.

— Чтобы у тебя был выбор. Ты просыпаешься утром, открываешь холодильник и думаешь: «Какой йогурт я хочу сегодня?» Это называется свобода воли.

— Я выберу один. А остальные испортятся.

— Значит, ты выберешь три. В разные дни. Понедельник — клубника. Вторник — персик. Среда — Греция.

— Ты не ешь йогурт. Ты пьёшь кофе.

— Значит, ты съешь за меня. Я буду смотреть и радоваться.

— Ты будешь смотреть, как я ем йогурт?

— Да. Это эстетическое удовольствие.

— Ты странный.

— Я влюблённый. Это клинический случай.

Мясной отдел. Илья потянулся за какой-то экзотической рыбой в вакуумной упаковке. На этикетке было написано что-то по-французски, с апострофами и диакритическими знаками.

— Это что? — спросила Ника, прищурившись.

— Рыба.

— Какая рыба?

— Французская. Видишь? Буквы с хвостиками. Это точно Франция.

— Ты умеешь готовить французскую рыбу?

— Научусь. Сегодня вечером. Я найду рецепт.

— Ты каждый раз говоришь «научусь», а потом мы заказываем пиццу. И рыба лежит в холодильнике, пока не начнёт пахнуть, как портовый склад.

— На этот раз я серьёзно. Я чувствую, что это — моё блюдо. Я посмотрю видео на ютубе. Там всё показывают.

— Ты и блины не смог приготовить. Помнишь, как яйцо полетело в потолок?

— Блины — это сложно. Их надо переворачивать. А рыбу можно просто запечь. Это другое. Это как... как нажать кнопку «старт» на духовке.

— Ты запечёшь её с гречкой?

— Я запечё её с лимоном и прованскими травами. Будет ресторанное блюдо. Как в Париже.

— Ты знаешь, какие травы нужны?

— ...Нет. Но я погуглю. Для этого есть интернет.

— Ты погуглишь травы, но не погуглишь, как перевернуть блин?

— Блины — это личная травма. У меня с ними свои счёты. А рыба — это новый, чистый лист. Я имею право на второй шанс.

Ника покачала головой, но рыбу из тележки не убрала. Она заметила, что он смотрит на неё с надеждой, как ребёнок, который принёс домой котёнка и ждёт, что мама разрешит оставить.

Овощной отдел. Илья взял авокадо. Повертел в руках, понюхал, легонько надавил.

— Оно недозрелое, — сказала Ника.

— Созреет. Ему нужно время. Как и всем нам.

— Оно созреет за одну ночь, а потом перезреет за следующую, и мы его выбросим. Как в прошлый раз. И в позапрошлый. И в позапозапрошлый.

— Это другое авокадо. Я чувствую его потенциал. У него хорошая аура.

— У авокадо нет ауры. Это фрукт.

— Есть. Просто ты в неё не веришь. Ты — авокадный скептик.

— Я верю только в то, что мы его выбросим через три дня.

— А если нет? Если оно созреет идеально и станет мягким, как масло?

— Тогда я съем его с гречкой.

Илья замер. Поставил авокадо в тележку. Потом поднял голову и посмотрел на неё с таким ужасом, будто она предложила поджечь квартиру.

— Ника. Авокадо и гречка — это преступление. Это гастрономический терроризм. Это за гранью добра и зла.

— Ты просто не пробовал.

— И не собираюсь. Я запрещаю тебе смешивать авокадо и гречку в моём доме.

— В нашем доме.

— В нашем доме тем более. Это святое место. Здесь нельзя творить такое.

— Ты говоришь, как священник.

— Я говорю, как человек, который не хочет видеть авокадо в гречке. Это противоестественно. Это... это кулинарный Франкенштейн.

Она засмеялась — громко, запрокинув голову, — и пихнула его локтем. Он пихнул её в ответ. Какая-то женщина с корзиной покосилась на них с неодобрением, но им было всё равно. Они продолжали хихикать до самого отдела бытовой химии.

Отдел бытовой химии сиял чистотой и порядком — ряды флаконов, бутылок, коробок, всё разложено по цветам и размерам. Ника уверенно направилась к полке, где стоял её старый знакомый — дешёвый шампунь с запахом клубники, который она покупала ещё в Заречье. Она протянула руку...

— Даже не думай, — сказал Илья.

Его ладонь легла поверх её руки, мягко, но решительно.

— Это мой шампунь, — возразила Ника. — Я пользуюсь им два года. Он проверен. Он надёжен. Он как старая дружба.

— Это средство для мытья посуды с запахом клубники. Признайся честно: ты моешь им тарелки?

— Я мою им голову. И ничего. Волосы на месте.

— Волосы на месте, но они достойны большего. Они достойны ухода. Ласки. Питания.

— Мои волосы не голодают.

— Они голодают. Посмотри на них. Они кричат: «Ника, дай нам нормальный шампунь!»

— Мои волосы не разговаривают.

— Мои — разговаривают. И они говорят, что твои им завидуют.

Он взял с полки другой флакон — в красивой матовой упаковке, с этикеткой на непонятном языке, где были умляуты и апострофы.

— Вот. Профессиональный шампунь. Без сульфатов и парабенов. С кератином и маслом арганы. Он не сушит волосы. Он питает. Он увлажняет. Он делает их шелковистыми, как в рекламе.

— Откуда ты знаешь?

— Я погуглил.

— Ты гуглил шампуни? Когда?

— На прошлой неделе. Когда ты мыла голову своим ромашковым ужасом, я сидел на диване и думал: «Надо что-то с этим делать. Я не могу жить с женщиной, которая моет голову средством для посуды».

— Ты сидел и думал о моём шампуне?

— Я сидел и думал о тебе. Шампунь был частью мыслей о тебе. Маленькой, но важной.

— Ты... — она запнулась.

— Я любящий, напоминаю, — подсказал он. — И я хочу, чтобы ты пользовалась лучшим. Даже если это просто шампунь. Бери. И не спорь. Это не обсуждается.

Она вздохнула и положила флакон в тележку. Потом потянулась за своим старым кондиционером.

— И это тоже, — сказал Илья, протягивая ей другой флакон, из той же серии. — Кондиционер. С маслом авокадо.

— Авокадо теперь и в кондиционере?

— Да. Оно везде. Оно захватывает мир. Смирись.

— Ты одержим авокадо.

— Я одержим твоими волосами. Авокадо — просто инструмент.

Она закатила глаза, но взяла и кондиционер. Потом Илья заметил маску для волос, потом — несмываемый спрей для кончиков, потом — какую-то сыворотку с золотыми частицами.

— Илья, это уже слишком. У меня одна голова.

— Но она заслуживает лучшего. Давай всё. Мы устроим спа-салон дома.

— Ты будешь делать мне маски?

— Да. Я уже смотрел видео. Это несложно. Нужно нанести на волосы, подождать десять минут и смыть. Я справлюсь.

— Ты не справился с блинами. А это маска для волос.

— Блины — это термическая обработка. А маска — это просто ждать. Ждать я умею. Я ждал тебя.

Она замолчала. Просто взяла все флаконы и сложила в тележку.

А потом они подошли к отделу одежды. И тут началось главное.

Ника замерла у входа, оглядывая бесконечные ряды вешалок. Свитера, джинсы, блузки, платья, пальто, кардиганы, юбки — целый мир, который был ей чужд. Она не привыкла покупать одежду просто так. Она покупала только по необходимости: джинсы протёрлись — новые джинсы. Свитер растянулся — новый свитер. Носки потеряли пару — но она всё равно носила их, потому что под джинсами не видно.

— С чего начнём? — спросил Илья, потирая руки с таким видом, будто перед ним была не женская одежда, а стратегическая карта.

— Не знаю. Я не умею покупать одежду.

— Как это?

— Я покупаю только когда старая умирает. Это как с гречкой: когда она заканчивается, я покупаю новую. С одеждой так же.

— Ника... — он вздохнул. — Одежда — это не гречка. Одежда — это способ выразить себя. Сказать миру: «Вот я. Я такая».

— Мир не смотрит на меня.

— Я смотрю. И я хочу, чтобы ты выражала себя. Чтобы ты выбирала не потому, что старое порвалось, а потому что тебе нравится. Просто нравится. Без причины.

— Это странно.

— Это нормально. Доверься мне.

Он взял её за руку и потянул к первому же стеллажу со свитерами.

— Вот, — сказал он, снимая с вешалки тёмно-синий свитер крупной вязки. — Этот. Мягкий, тёплый, цвет подходит к твоим глазам.

— У меня глаза зелёные. А синий и зелёный...

— Подходят. Это классика. Моряки носят синее, а у многих из них зелёные глаза.

— Откуда ты знаешь про моряков?

— Я читал книгу.

— Ты читал книгу про моряков?

— Я читал много книг. Я разносторонний. Примерь.

Она вздохнула, взяла свитер и скрылась в примерочной. Через минуту вышла, одёргивая рукава. Свитер сидел идеально.

— Ну? — спросила она.

— Отлично. Берём.

— Подожди, может, ещё посмотрим...

— Берём, — повторил он и положил свитер в тележку.

Дальше пошло по нарастающей. Он хватал вещи с вешалок с такой скоростью, будто участвовал в соревновании по шоппингу.

— Вот этот кардиган. Серый, длинный. Будет уютно. Берём.

— Эта блузка. Белая, с кружевом. Подходит ко всему. Берём.

— Эти джинсы. Тёмно-синие, прямые. Классика. Берём.

— Это платье. Тёмно-зелёное. На выход. Берём.

— А это — домашний костюм. С котятами. Смотри, котята! Это же Тень! Тень будет ревновать. Берём.

— Илья, — взмолилась Ника, когда тележка начала переполняться. — Остановись. У меня уже глаза разбегаются. Я не успеваю всё это осознать.

— А ты не осознавай. Просто примеряй. Это как игра. Мы играем в «одень Нику».

— Это дорого. Всё это очень дорого.

— Ника, — он перестал хватать вещи и повернулся к ней. — Посмотри на меня. Я зарабатываю деньги. Хорошие деньги. И я хочу тратить их на тебя. Не потому что ты не можешь сама. А потому что я хочу. Это моё право. Ты не можешь мне его запретить.

— Но это слишком...

— Это нормально. Это называется «забота». В нормальных парах парни покупают девушкам одежду. Это не подвиг. Это обычная жизнь. Привыкай.

Она замолчала. Он продолжал.

— Вот этот пиджак. Классический, чёрный. У тебя нет пиджака. Вдруг мы пойдём в театр?

— Мы никогда не ходили в театр.

— Значит, пойдём. С пиджаком. Берём.

— Вот эта юбка. Карандаш. Тёмно-серая. Идёт к твоим глазам.

— У меня глаза зелёные, а юбка серая!

— Серая подчёркивает зелёный. Это наука о цвете. Я читал.

— Ты читал науку о цвете?

— Я читаю всё подряд. У меня жажда знаний. Берём юбку.

— Вот этот шарф. Новый. Не кривой, а ровный. Будешь носить, когда твой в стирке.

— Мой кривой никогда не в стирке. Ты не даёшь его стирать.

— Значит, будешь носить этот, когда твой кривой спит. Берём.

Тележка была забита под завязку. Ника стояла, ошеломлённая, и смотрела на гору одежды.

— Илья, — сказала она тихо. — Ты купил мне гардероб. Целый гардероб. У меня никогда не было столько вещей.

— Теперь будет.

— Я не знаю, куда их вешать.

— Мы купим ещё вешалки. И, может быть, второй шкаф. Или третий. Или выделим отдельную комнату под твою одежду.

— Ты сумасшедший.

— Я влюблённый. Это близкие диагнозы.

А потом они дошли до отдела нижнего белья. Ника замерла у входа, чувствуя, как щёки начинают гореть.

— Мы не пойдём туда, — сказала она твёрдо.

— Пойдём, — ответил он.

— Илья, это неудобно. Это личное. Очень личное.

— Что неудобного? Ты носишь бельё. Я знаю, что ты носишь бельё. Я стираю. Я видел твоё бельё. Мы живём вместе. Это не секрет.

— Ты стираешь моё бельё?! Когда?!

— Каждую неделю. Ты что, не замечала? Я думал, ты знаешь.

— Я думала, оно само чистое!

— Само чистое? Ника, у нас нет волшебной феи. Есть только я и стиральная машина. И я вижу, что твоё бельё устало. Оно выцвело. Оно потеряло форму. Оно просится на пенсию. Оно заслужило отдых.

— Ты говоришь о моём белье, как о старых солдатах.

— Потому что они старые солдаты. Они прошли войну. Им нужна замена. Пойдём.

Он взял её за руку и буквально затащил в отдел. Ника чувствовала, как горят щёки. Она никогда не покупала бельё с мужчиной. Она вообще редко его покупала — только по необходимости, самое простое, самое дешёвое, без кружев и узоров.

— Смотри, — сказал Илья, указывая на стеллаж. — Выбирай. Что хочешь.

— Я не знаю. Я теряюсь. Тут слишком много.

— Тогда выберу я.

— Нет! — она почти вскрикнула. — Я сама. Только... только не смотри на меня так.

— Как?

— Как будто оцениваешь.

— Я не оцениваю. Я поддерживаю. Я твоя группа поддержки. Как на спортивных соревнованиях. Только вместо мяча — бельё.

Он отступил на шаг и скрестил руки на груди, делая вид, что ему всё равно. Но она заметила, как он старательно отводит взгляд от манекенов в кружевных комплектах. Его уши медленно краснели — от кончиков до мочек. Это было так трогательно, так неожиданно, что она чуть не рассмеялась.

— Ты смущаешься, — сказала она.

— Нет. Я просто... мне жарко.

— Ты смущаешься. У тебя уши красные. Как два помидора.

— Это от холода. Мы только что зашли с улицы.

— Мы уже полчаса в магазине.

— Значит, от жары. Здесь душно.

— От жара? От какого жара?

— От внутреннего. У меня внутри... много энергии.

— Ты стоишь в отделе женского белья и краснеешь, как школьник. Это лучшее, что я видела за неделю.

— Я рад, что тебе весело, — пробормотал он, отводя взгляд.

— Мне не весело. Мне... приятно.

Он поднял глаза.

— Правда?

— Правда. Ты смущаешься, но всё равно пришёл сюда. Ради меня. Это очень... очень мило.

— Я не милый. Я мужественный.

— Ты мужественно краснеешь. Это особый вид мужественности.

Он фыркнул, но не ушёл. Остался стоять, переминаясь с ноги на ногу, пока Ника выбирала комплекты. Она взяла несколько — простых, хлопковых, удобных. Без кружев, без излишеств.

— Нет, — сказал Илья, заглядывая ей через плечо. — Не это.

— Почему?

— Это скучно. Такое же, как твоё старое. Ты заслуживаешь чего-то более красивого. Вот, смотри.

Он протянул ей другой комплект — тёмно-зелёный, с тонким кружевом по краям, простой, но элегантный.

— Илья...

— Просто примерь. Пожалуйста.

Она вздохнула и взяла. Потом ещё один — красный, под цвет её свитера. Илья кивнул с одобрением, всё ещё краснея, но уже смелее.

— Красный — твой цвет, — сказал он.

— Ты говорил это про зелёный.

— У тебя много цветов. Ты многогранная. Ты как радуга.

— Ты льстец.

— Я реалист. К тому же, этот комплект будет сочетаться с тем красным свитером, который я тебе подарил. Будет гармония.

— Ты думаешь о гармонии белья и свитера?

— Я думаю о гармонии во всём. Это философия.

Продавец — молодая девушка с профессиональной улыбкой — подошла, спросила, нужна ли помощь. Илья спокойно объяснил, что они выбирают, и Ника стояла рядом, чувствуя, как горят щёки. Продавец улыбнулась, кивнула и отошла.

— Ты невыносим, — прошептала Ника, когда они остались вдвоём.

— Я любящий.

— Ты заставил меня покупать бельё при тебе. Это самая неловкая ситуация в моей жизни.

— Неловкая, но полезная. Теперь у тебя будет красивое бельё.

— Ты будешь его видеть.

— Да. И это ещё один повод его купить. Я буду видеть тебя в нём. Это... это приятная мысль.

— Ты опять краснеешь.

— Нет. Это освещение.

— Здесь нет освещения, от которого краснеют уши.

— Значит, у меня аллергия на кружева.

Она засмеялась и спрятала лицо в ладонях. Он засмеялся вместе с ней, и на мгновение они забыли, что стоят посреди магазина, что вокруг люди, что мир продолжает крутиться. Они были только вдвоём, и это было самое главное.

Они уже собирались идти на кассу, когда Илья вдруг остановился.

— Подожди. Мы забыли кое-что важное.

— Что? — спросила Ника, оглядывая переполненную тележку.

— Косметику.

— У меня есть косметика.

— У тебя есть тушь и блеск для губ. И то, мамины. Это не косметика. Это минимальный набор для выживания.

— Мне хватает.

— Ника, — он взял её за руку. — Я не говорю, что тебе нужно краситься. Ты красивая без всего. Но я хочу, чтобы у тебя был выбор. Чтобы ты могла, если захочешь. Понимаешь?

Она кивнула, не находя слов.

Они зашли в отдел косметики. Здесь было светло, пахло цветами и чем-то сладким, а на полках стояли бесчисленные баночки, тюбики, палетки, флаконы. Ника замерла, не зная, куда смотреть. Она никогда не была в таких отделах — её косметика покупалась в ларьке у метро.

— С чего начнём? — спросил Илья.

— Я не знаю. Я ничего здесь не понимаю.

— Тогда спросим консультанта. Это их работа.

К ним подошла девушка — ухоженная, с безупречным макияжем и доброжелательной улыбкой.

— Вам помочь?

— Да, — сказал Илья раньше, чем Ника успела открыть рот. — Нужно собрать базовый набор косметики. Всё, что нужно. Но без излишеств. Естественный макияж.

— Для вас? — улыбнулась консультант.

— Для моей девушки.

Консультант перевела взгляд на Нику, оценила тон кожи, цвет глаз, волосы.

— У вас очень красивая кожа, — сказала она. — Вам нужно совсем немного: тональная основа лёгкая, консилер, румяна, тени под цвет глаз, тушь, помада нейтрального оттенка.

Она начала собирать набор, объясняя каждую вещь. Ника слушала, пытаясь запомнить, что для чего. Илья стоял рядом и кивал, как будто всё понимал.

— А это что? — спросил он, указывая на какой-то флакон.

— Это праймер. База под макияж.

— Берём. И это тоже. И вот эту кисть. И эту. У нас дома нет кистей.

— Илья...

— У тебя должно быть всё. Это не обсуждается.

Консультант улыбнулась и добавила в корзину ещё несколько вещей. Ника стояла, ошеломлённая, и смотрела, как растёт гора косметики. Она не знала названий половины этих вещей. Но Илья, казалось, чувствовал себя в своей тарелке.

— Увлажняющий крем, — добавил он. — Хороший, с SPF. И средство для снятия макияжа. И патчи для глаз. Я видел в рекламе — они помогают от усталости.

— Ты смотришь рекламу патчей для глаз?

— Я смотрю всё. Я впитываю информацию.

К тому моменту, как они закончили, в тележке лежал целый арсенал красоты.

— Это уже не базовый набор, — заметила Ника.

— Это набор «всё, что может понадобиться». Базовый — это скучно.

— Ты невозможен.

— Ты повторяешься.

Она пихнула его локтем. Он пихнул её в ответ. Консультант проводила их улыбкой.

Домой они вернулись уставшие, но счастливые. Пакеты заняли всю прихожую — гора пакетов, из которых торчали рукава свитеров, коробки с обувью, флаконы шампуней. Тень немедленно начал инспектировать — залез в один пакет, вылез, залез в другой, чихнул от запаха нового свитера и обиженно ушёл на диван.

— Он недоволен, — заметил Илья.

— Он ревнует. Мы купили кучу вещей, а ему — только корм и новую мышку.

— Я куплю ему ещё игрушку. Завтра. Или сегодня. Закажу онлайн.

— Ты балуешь его.

— Я балую вас обоих. Это моя миссия.

Ника разбирала пакеты, раскладывала новые вещи по полкам. Свитера — на одну полку. Джинсы — на другую. Блузки — на третью. Платье — на плечики. Теперь её часть шкафа занимала не одну полку, а целых четыре. Она стояла и смотрела на это, и в груди что-то теплело. Это были её вещи. Её. В их общем шкафу. В их общем доме.

Илья подошёл сзади, обнял за плечи, положил подбородок на макушку.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь у тебя есть гардероб. Как у нормального человека.

— Я и так была нормальным человеком.

— Ты была минималистом. Теперь ты нормальный человек с нормальным количеством вещей.

— Это ненормальное количество. Ты скупил полмагазина.

— Я купил ровно столько, сколько нужно. И даже меньше.

— Меньше?!

— Да. Я не купил тебе пальто. И обувь. И сумку. И...

— Илья! — она засмеялась, отбиваясь. — Хватит! Мне нужно время, чтобы всё это осознать.

— Осознавай. У тебя есть время. Вся жизнь.

Она убрала последний пакет в шкаф и пошла в прихожую — выбросить оставшийся мусор. И там, на столике у двери, увидела конверт.

Обычный белый конверт, без марок, без обратного адреса. Только её имя — «Ника» — написанное от руки. Неровным, дрожащим почерком.

Она замерла.

Мир не рухнул. Он просто исчез. Исчезли звуки — голос Ильи, который что-то говорил из кухни, урчание Тени на диване, шум холодильника. Исчез свет — золотые гирлянды на ёлке, дневное сияние за окном, блики на паркете. Остался только этот конверт — белый прямоугольник, который жёг пальцы сквозь бумагу.

Она узнала почерк. Не сразу — прошлое накатывало волнами, как тошнота. Сначала было просто смутное узнавание — где-то она это видела. Потом — холодок по спине. Потом — дрожь в коленях.

Отец.

Она не видела этот почерк почти пятнадцать лет. Но он врезался в память навсегда, как шрам, как ожог. Так же неровно, так же дрожаще было написано её имя на конверте, который мама получила за месяц до смерти — и разорвала, не читая. Ника была маленькой, не понимала, почему мама плачет. А теперь понимала.

Конверт выпал из её пальцев и шлёпнулся на пол.

— Ника? — голос Ильи из гостиной. — Ты куда пропала?

Она не ответила. Просто стояла и смотрела на конверт. Белый прямоугольник на тёмном паркете. Десять лет тишины — и вот оно, здесь, у неё в руках.

Что он написал? Зачем он пишет сейчас? Где он был все эти годы, когда мама умирала, когда она, Ника, считала копейки на гречку, когда ей было одиноко и страшно?

Тень прибежал из гостиной, потёрся о её ноги, мяукнул — тихо, вопросительно. Она не слышала. Она подняла конверт дрожащими пальцами и сунула его в карман. Потом глубоко вдохнула и пошла на кухню.

— Всё в порядке? — спросил Илья, когда она вошла. Он стоял у плиты с видом полководца, обозревающего поле битвы.

— Да, — соврала она. — Просто пакет порвался. Пришлось собирать вещи с пола.

Он не стал спрашивать. Просто протянул ей кружку с чаем — с незабудками, их любимую. Она взяла её, села за стол, сжимая в кармане конверт, и думала о том, что этот вечер она запомнит навсегда. Не потому, что он был счастливым — а потому, что что-то закончилось. И что-то началось.

Где-то глубоко внутри, под слоем усталости и счастья, зарождалась буря.