Нулевой процент

Ника проснулась от того, что кто-то настойчиво топтался на её подушке. Не Илья — он спал рядом, уткнувшись лицом в её плечо, и его светлые волосы разметались по белой наволочке, как лучи замёрзшего солнца. Он дышал ровно и глубоко, и во сне лицо его было спокойным, почти детским — без той вечной напряжённой складки между бровей, которая появлялась, стоило ему взять в руки телефон. Топот был мелкий, частый, настойчивый, как будто по подушке ходило маленькое мохнатое землетрясение. И сопровождался он звуком, который Ника уже научилась распознавать даже сквозь сон: требовательное, возмущённое, полное праведного гнева мяуканье. Она открыла глаза — и тут же уткнулась носом в мокрый чёрный носик.

— Тьфу ты! — она отпрянула, ударившись затылком о спинку кровати. Звук получился глухой, деревянный. Илья пошевелился, но не проснулся.

Тень сидел на её подушке в позе маленького сфинкса — передние лапки поджаты, хвост аккуратно обёрнут вокруг тела. Он был ещё мокрым после умывания: шёрстка на мордочке топорщилась в разные стороны, а на кончиках усов висели крошечные капельки воды. От него пахло кошачьей лежанкой — тем самым запахом, который Ника уже начала ассоциировать с домом, — и наполнителем для лотка, и ещё чем-то неуловимо тёплым, звериным, родным. Его огромные зелёные глаза — те самые, что были так похожи на её собственные, — смотрели на неё с выражением крайнего возмущения. Как будто она, Ника, была виновата в том, что миска пуста, а солнце уже встало.

— Ты что делаешь? — спросила Ника шёпотом, косясь на спящего Илью. Ей не хотелось его будить — он вчера допоздна разбирался с документами, которые прислал менеджер по поводу предстоящих сборов, и лицо у него было серое от усталости.

Тень мяукнул. Очень громко. С вызовом. Переступил с лапы на лапу, потоптался на месте, уминая подушку, потом подошёл к её лицу — шаг, ещё шаг, деловито, как начальник к подчинённому, — и ткнулся мокрым носом прямо в её щёку. Нос был холодным и скользким, как фасолина из холодильника.

— Он хочет есть, — пробормотал Илья, не открывая глаз. Его голос был хриплым со сна, но в нём уже слышалась улыбка.

Ника вздрогнула:

— Ты проснулся?

— Трудно не проснуться, когда по тебе ходит кот, а ты лежишь и обсуждаешь с ним его проблемы.

— Он не ходил по тебе. Он ходил по мне.

— Я слышал. У него лапы как у слона. Маленького, но слона.

— Откуда ты знаешь, что он хочет есть?

Илья наконец приоткрыл один глаз — голубой, с поволокой, ещё затуманенный сном. Посмотрел на Тень, который уже повернулся в его сторону и теперь сверлил его взглядом.

— Потому что я тоже хочу есть, — сказал он. — Но я не лезу на подушку. Я цивилизованный человек.

— Ты бы тоже залез, если бы был маленьким и пушистым.

— Сомневаюсь, — он усмехнулся и потянулся всем телом, хрустнув суставами. — Я бы залез, но не на подушку. Я бы залез к тебе под одеяло.

Ника фыркнула. Тень, потеряв терпение от того, что эти двое больших людей занимаются какой-то ерундой вместо того, чтобы немедленно наполнить его миску, спрыгнул с подушки. Приземлился на мягкое — прямо на живот Илье, который охнул. Потом прошёлся по ногам — маленькие лапки надавили точечно, как будто кто-то прошёлся пальцами по клавишам пианино, — и запрыгнул обратно. На этот раз прямо на грудь Илье. Уселся там, как на троне, и уставился на него сверху вниз. В его позе было столько достоинства и значимости, что Ника не выдержала и засмеялась.

— Ой, — сказал Илья, глядя на чёрный комочек, который расположился на его солнечном сплетении. — Он тяжёлый, оказывается.

— Он к тебе пришёл, — Ника хихикала, прикрывая рот ладонью. — Ты теперь его человек.

— Нет, он пришёл за едой. Мы для него — два больших консервных ключа. Он нас не любит. Он нас использует.

— Ты говоришь как циник.

— Я циник. Но циник, который любит тебя. И этого мелкого эксплуататора, кажется, тоже.

Ника засмеялась и встала с кровати, накинула байку . Тень мгновенно соскочил с Ильи, даже не оглянувшись, и рванул за ней на кухню, волоча хвост по полу, как шлейф. Лапы скользили по паркету на поворотах, и он чуть не врезался в косяк, но удержался.

— Предатель! — крикнул Илья в пустоту, и голос его разнёсся по квартире. — Я его гладил, я его кормил, я заказал ему лежанку, а он ушёл к первой, кто встала!

Ника смеялась на кухне, и её смех звучал колокольчиком. Тень уже сидел у миски, обвив хвостом лапки, и смотрел на неё с выражением «ну давай же, чего ты медлишь».

Она насыпала корм в миску — ту самую, новую, из нержавейки, которую Илья заказал вместе с лежанкой и лотком. Сухой корм застучал по металлу, и Тень, не выдержав, запрыгал на месте. Он набросился на еду так, будто не ел сто лет, а не с вечера. Хрустел, чавкал, от удовольствия даже зажмурился — его зелёные глаза превратились в две узкие щёлочки. Уши подрагивали в такт жеванию.

Илья пришёл через минуту — сонный, растрёпанный, в одних домашних штанах, которые сидели низко на бёдрах, и с отпечатком подушки на щеке. Он подошёл к Нике сзади, обнял за талию, положил подбородок ей на плечо. От него пахло теплом и сном, и она на мгновение закрыла глаза, впитывая это ощущение — его руки вокруг неё, его дыхание у её уха, урчание котёнка на полу.

— Доброе утро, — сказал он, и голос его вибрировал где-то у неё над ключицей.

— Доброе, — ответила она, накрывая его руки своими.

— Выспалась, кошачья мама?

— Вовсе нет, мог бы и сам покормить.

— Я ничего не видел. Я был в отключке.

— А теперь?

— А теперь у нас есть кот, который будит нас в полвосьмого утра. В воскресенье. Понимаешь? В воскресенье, когда можно было спать до десяти.

— У нас есть кот, который делает нашу жизнь лучше, — поправила она.

— Он делает нашу жизнь режимной. Я не знал, что коты — это такой строгий график. Завтрак в семь, обед в двенадцать, ужин в шесть. И горе тебе, если опоздаешь.

— Ты не любишь режим? — она повернула голову и заглянула в его глаза.

— Я люблю тебя, — ответил он, и его голос стал мягче. — И его, кажется, тоже. Хотя он только что использовал меня как батут.

Он поцеловал её в щёку — нежно, едва касаясь губами, — и пошёл ставить чайник. Ника осталась стоять, прислонившись к столешнице, и смотрела на Тень. Котёнок уже успел вылизать миску до зеркального блеска и теперь сидел на коврике, умывая мордочку. Он тёр лапкой за ухом — той самой, с розовой подушечкой, — и выглядел при этом так, будто делал величайшее одолжение миру, позволяя на себя смотреть.

— Ты счастлив? — спросила она у него, опускаясь на корточки.

Тень на секунду перестал умываться и посмотрел на неё. Потом прищурился, медленно моргнул — это был кошачий поцелуй, она уже знала, — и вернулся к своей лапе. Ответ был ясен без слов. Да, счастлив. Да, здесь хорошо. Да, это мой дом, и я в нём главный.

За завтраком они обсуждали, как теперь будет строиться их день. Тень успел наесться, умыться, посидеть на подоконнике, изучая ворон, которые галдели на карнизе, и теперь сидел у стола, надеясь на добавку. Вернее, не просто сидел — он дежурил. Как маленький чёрный часовой.

— Кто убирает лоток? — спросила Ника, делая вид, что этот вопрос её не касается, и аккуратно намазывая масло на хлеб.

— Ты, — ответил Илья, откусывая от бутерброда с сыром. — Ты его принесла. Ты нашла его на улице. Ты сказала: «Пусть поживёт у нас немного». Я тогда ещё не до конца проснулся и не понял, на что подписываюсь.

— Но ты глава семьи. Глава семьи должен принимать ответственность.

— Глава семьи не обязан убирать лоток, — он поднял указательный палец с видом лектора. — Глава семьи обязан зарабатывать деньги, защищать от драконов и открывать банки с кормом, если крышка тугая.

— А кормить?

— Кормить тоже ты. Ты же мать.

— Я не мать, — она усмехнулась и покачала головой. — Я хозяйка.

— Хозяйка тоже кормит. Это исторически обусловлено.

Ника вздохнула, делая вид, что сдаётся. Тень, услышав слово «кормить», мгновенно оживился, спрыгнул с подоконника и подбежал к ней. Проверить, не дадут ли ему ещё. Он сел у её стула и уставился на неё снизу вверх. Его зелёные глаза наполнились такой вселенской тоской, таким глубочайшим голодом, будто он не завтракал вовсе, а последний раз ел в прошлой жизни.

— Нет, — сказала Ника строго, но голос её уже дрогнул. — Ты только что ел. Обожди.

Тень не моргал. Он продолжал смотреть. Его взгляд говорил: «Ты же не серьёзно. Посмотри на меня. Я маленький. Я голодный. Меня никогда не кормили. Никогда. За всю мою короткую жизнь».

— Он тебя разводит, — заметил Илья, с интересом наблюдая за этой сценой. — Это манипуляция. Чистая, неприкрытая манипуляция.

— Я знаю, — прошептала Ника, уже понимая, что проиграла. — Но я не могу ему отказать. Ты посмотри в его глаза.

— Я смотрю. Глаза как глаза. Зелёные. Большие. Наглые.

— Это не наглые глаза! Это глаза ребёнка, который хочет кушать!

— Он не ребёнок. Он кот. И он ел двадцать минут назад.

Но Ника уже не слушала. Она отщипнула крошечный кусочек сыра и протянула Тени на пальце. Он слизнул его шершавым язычком, поморщился — видимо, сыр был не того сорта, — но съел. Потом, осознав, что больше ничего не дадут, ушёл, виляя хвостом.

— Вот так, — сказал Илья. — Он тебя выдрессировал. За неделю. Я тебя дрессировал месяц — и то не до конца.

— Ты меня не дрессировал, — возразила Ника.

— Я пытался. Но ты оказалась слишком умной.

— Вот именно. А Тень — он просто... он просто не может попросить словами. Поэтому он просит глазами.

— Ага. И ты таешь. Каждый раз. Мне бы так.

— Ты тоже таешь, — она подошла к нему сзади и обняла за плечи. — Просто по-другому. Ты таешь, когда я глажу тебя по голове перед сном. И когда я надеваю твой свитер.

— Это другое.

— Это то же самое.

Она поцеловала его в макушку — туда, где светлые волосы вихрами торчали в разные стороны, — и пошла переодеваться. Тень, проследив за её уходом, оценил обстановку, запрыгнул на стул, который она только что освободила, и уставился на Илью. Теперь они сидели друг напротив друга — два существа, связанные одной женщиной.

— Что? — спросил Илья.

Тень мяукнул. Коротко, но многозначительно.

— Ты хочешь, чтобы я тебя погладил? — уточнил Илья с сомнением в голосе.

Тень мяукнул громче. Это было явное «да, и побыстрее».

Илья вздохнул. Отложил недоеденный бутерброд, вытер руки о салфетку и протянул ладонь. Провёл по чёрной шёрстке — неуклюже, сверху вниз, как будто гладил доску. Тень потерпел секунду, потом дёрнулся.

— Не так, — сказала Ника, появляясь в дверях. Она уже успела надеть джинсы и теперь застёгивала пуговицу. — Ты что делаешь? Ты его против шерсти гладишь. Коты так не любят. Они любят, когда гладят за ушком. И под подбородком. И по спинке — но только по направлению роста шерсти.

Она подошла, взяла его руку — ту самую, большую, тёплую, с длинными пальцами игрока, — и показала. Нежно, круговыми движениями, сначала за одним ухом, потом за другим. Тень сразу заурчал — громко, басовито, неожиданно мощно для такого маленького тельца. Прикрыл глаза. Выгнул спину. Подставил подбородок — гладьте, мол, не останавливайтесь.

— Видишь? — сказала Ника. — Он тает.

— Вижу, — ответил Илья, и в его голосе было удивление. — Ты и котов гладить умеешь лучше меня.

— Я девочка из Заречья. У нас коты — главные члены семьи. Если кот тебя не принял — ты никто.

— А меня он принял?

— Он тебя обожает. Просто ты ещё не понял.

Она отошла, оставив их вдвоём. Илья продолжил — теперь уже правильно, мягко, круговыми движениями. Тень урчал всё громче, тёрся о его ладонь, подставлял то одно ухо, то другое. Его зелёные глаза были полузакрыты, и весь его вид выражал высшую степень блаженства.

— Ты ему нравишься, — сказала Ника, наблюдая из дверного проёма. Она уже оделась и теперь стояла, скрестив руки на груди, и улыбалась. — Он тебя принял. Окончательно.

— Конечно принял. Я его кормлю. Я заказал ему лежанку. Я достаю из-под дивана его дурацкий мячик.

— Не только поэтому. Он чувствует, что ты добрый. Коты это чувствуют. Они не ошибаются в людях.

Илья поднял на неё глаза. Его руки продолжали гладить Тень — теперь почти машинально, но уже нежно, правильно.

— Ты меня тоже так почувствовала? — спросил он тихо. — Тогда, в «Пятёрочке»?

— Ты не кот, — она улыбнулась.

— А кто?

— Ты человек, который пришёл в мою жизнь и остался. Несмотря на то что я тебя гнала.

— Ты меня не гнала. Ты боялась.

— Одно и то же.

— Нет, — он покачал головой, и в его голосе появилась та самая серьёзность, которая всегда пробирала её до мурашек. — Гнать — значит не хотеть видеть. А ты хотела. Ты просто боялась, что я уйду. Что всё это ненадолго. Что я — как все, кто был до меня.

Ника промолчала. Потому что он был прав. Потому что она действительно этого боялась — и, наверное, всё ещё боялась, где-то глубоко внутри, где жил тот самый червь сомнения.

Тень, утомлённый лаской, свернулся калачиком на стуле. Положил хвост на нос и закрыл глаза. Через минуту он уже спал — беззвучно, безмятежно, как спят только те, кто абсолютно уверен в завтрашнем дне.

После обеда Тень решил, что пришло время для генеральной инспекции территории. Он обошёл гостиную по периметру — методично, шаг за шагом, как будто составлял карту местности. Заглянул под все шкафы (под одним обнаружилась забытая монетка), обследовал углы (в одном нашлась пыль, и он чихнул), понюхал каждый стул (особенно долго — тот, на котором обычно сидел Илья, потому что от него пахло кофе). И только после этого, удовлетворившись результатами разведки, направился к главной цели.

К ёлке.

— Осторожно, — прошептала Ника, сидя на диване с вязанием в руках. Спицы мерно постукивали друг о друга, создавая ритмичный, успокаивающий звук.

Тень сел перед ёлкой, задрав голову. Он был похож на маленького чёрного паломника перед святыней. Гирлянды мерцали, переливались, отражались в его глазах — и в них плясали крошечные золотые искорки, как будто внутри котёнка горел собственный огонь. Он поднял лапу — медленно, осторожно, как исследователь, касающийся неизвестного артефакта, — и тронул нижнюю ветку. Та качнулась, шар на ней задрожал, но не упал. Тень насторожился. Прижал уши. Потом, осознав, что опасности нет, осмелел и начал играть.

Сначала лапами — он бил по нижним игрушкам, заставляя их раскачиваться. Потом зубами — попытался схватить мишуру, но она оказалась скользкой и неприятной на вкус, и он отплюнулся. Потом начал прыгать — вертикально вверх, как маленький чёрный попкорн, пытаясь дотянуться до гирлянды, которая висела чуть выше.

— Нельзя, — сказала Ника, когда он чуть не сбил звезду с верхушки. Звезда угрожающе качнулась, и она отложила вязание, готовая в любой момент вскочить.

— Он же кот, — возразил Илья с дивана. Он лежал, закинув ноги на подлокотник, и делал вид, что работает за ноутбуком, но на самом деле уже минут десять просто наблюдал за Тенью. — Для него всё — игрушка. Ёлка, шары, твои нитки, мои провода. Это нормально.

— Тогда купи ему свои игрушки. Чтобы он не покушался на наши.

— Уже, — он показал экран ноутбука, где была открыта страница интернет-магазина. В корзине лежали: мышка с кошачьей мятой, маленький мячик-ёжик с бубенчиком внутри, интерактивный лабиринт, где нужно лапой выуживать корм, и ещё какая-то штука, похожая на удочку с перьями на конце.

— И что это за удочка? — спросила Ника, прищурившись.

— Это не удочка. Это дразнилка. Я буду махать, он будет прыгать. Всем весело.

— Ты будешь махать? Ты?

— А что такого? — он изобразил оскорблённое достоинство. — Я, между прочим, в детстве мечтал о коте. У меня никогда не было кота.

Ника отложила спицы и посмотрела на него. В его голосе прозвучало что-то, чего она раньше не слышала. Что-то очень личное, почти детское.

— Правда? — спросила она мягче.

— Правда. Я всегда хотел. Но бабушка говорила, что от котов шерсть, а у нас маленькая квартира. А потом начались турниры, разъезды, съёмные квартиры — не до котов было. Так что Тень — мой первый.

— Твой первый кот?

— Мой первый. И, кажется, последний. Потому что я не представляю, как можно завести кого-то ещё, когда этот уже занял всю квартиру, всё внимание и все твои колени.

Ника засмеялась и покачала головой. Тень, наигравшись с ёлкой, устал и пришёл к ней. Запрыгнул на диван — легко, как будто весил не больше пушинки, хотя на самом деле за последние дни заметно отъелся. Устроился у неё на коленях, прямо поверх вязания, и заурчал.

— Он тяжёлый, — заметила Ника, пытаясь высвободить спицы из-под пушистого бока.

— Я же говорил. Он растёт. Скоро будет размером с подушку.

— Илья... — она посмотрела на него поверх головы котёнка. — А ты не жалеешь, что мы его взяли?

Он закрыл ноутбук. Отложил его в сторону. Посмотрел на неё — долгим, серьёзным взглядом, в котором было всё: его любовь, его благодарность, его удивление перед тем, как изменилась его жизнь.

— Нет, — ответил он. — Ни капли. Раньше здесь было... не знаю. Пусто. Как в отеле. Красиво, дорого, но пусто. А теперь — уютно. Живее, что ли. Как будто квартира наконец стала домом.

— Раньше было неживее?

— Раньше была квартира. Теперь — дом. Понимаешь разницу?

Она понимала. Она слишком хорошо понимала.

— Илья, — прошептала она.

— Ты, я и этот мелкий эксплуататор, который спит на твоих коленях. Мы — семья. Настоящая. И я ни на что это не променяю.

Тень чихнул во сне — смешно, всем тельцем. Ника засмеялась. Илья встал с дивана, подошёл к ним, сел рядом. Тень, недовольный тем, что его потревожили, приоткрыл один глаз, что-то проворчал и переполз на Илью. Устроился у него на коленях, потоптался, уминая ткань домашних штанов, и свернулся калачиком.

— Теперь ты, — сказала Ника, глядя, как большая ладонь Ильи накрывает почти всего котёнка целиком.

— Я не жалуюсь. Он тёплый.

— Он нас любит.

— Да, — Илья погладил котёнка за ухом, и Тень заурчал во сне. — Он нас любит. И я его понимаю.

Посылка приехала в семь вечера. Курьер позвонил в дверь, и Тень, который до этого мирно спал в лежанке, мгновенно проснулся и помчался в прихожую с громким мявом — как будто знал, что это приехало для него.

Илья распаковал коробку прямо на полу в гостиной. Тень крутился рядом, заглядывал в коробку, совал туда нос, пытался запрыгнуть внутрь. Нике пришлось его оттаскивать.

— Подожди, — смеялась она. — Дай достать. Ты же даже не знаешь, что там.

— Он знает, — сказал Илья. — Он всё знает. У него нюх на подарки.

Он выложил игрушки на ковёр. Мышка — маленькая, серая, с длинным хвостом и запахом кошачьей мяты. Мячик-ёжик — резиновый, с бубенчиком внутри, который звенел при каждом движении. Лабиринт — круглая пластиковая штука с отверстиями, куда нужно было засовывать лапу и выуживать спрятанный корм. И удочка-дразнилка — длинная палочка с пучком перьев на конце.

Тень замер. Он стоял, оглядывая это богатство, и его глаза были размером с блюдца. Потом он издал короткий, какой-то недоверчивый звук — и бросился к мышке.

Он играл так, как играют только котята: с полной самоотдачей, с абсолютной верой в то, что мышка — настоящая. Он подбрасывал её лапой, ловил зубами, отбрасывал в сторону и снова набрасывался. Рычал — тоненько, смешно. Переворачивался на спину и боролся с ней всеми четырьмя лапами. Потом переключился на мячик-ёжик — тот катился неровно, подпрыгивал на паркете, и Тень гонялся за ним по всей гостиной, скользя на поворотах. Бубенчик внутри звенел, и этот звон разносился по всей квартире.

— Он счастлив, — сказала Ника, сидя на полу и наблюдая за этой сценой. — Ты только посмотри на него.

— Я вижу. Он как ребёнок в «Детском мире».

— Ты устроил ему «Детский мир».

— А почему нет? У него должно быть детство. У каждого должно быть детство. Даже если он кот.

Мячик закатился под диван. Тень замер, глядя на щель, потом сел и жалобно мяукнул.

— Доставай, — сказала Ника, поворачиваясь к Илье.

— Почему я?

— Потому что ты глава семьи. Ты сам сказал.

— Я сказал, что глава семьи защищает от драконов и зарабатывает деньги. Про мячики под диваном ничего не было.

— Илья.

— Ладно, — он вздохнул и опустился на колени. Заглянул под диван — темно, пыльно. — Я слишком стар для этого.

— Тебе двадцать один.

— Для ползания под диваном — стар.

Он вытащил мячик, стряхнул с него пыль и протянул Тени. Тот схватил игрушку, подержал в зубах — и тут же снова уронил. На этот раз мячик укатился под кресло.

— Я его сейчас съем, — сказал Илья.

— Ты его любишь.

— Люблю. Но он испытывает моё терпение.

Когда игры закончились, Тень, совершенно вымотанный, забрался в лежанку. Он лежал, раскинув лапки в стороны, и тяжело дышал, как марафонец после финиша. Глаза его слипались, но он из последних сил держал лапу на мышке — на всякий случай.

— Хозяин, — сказала Ника, глядя на эту картину.

— Хозяйка, — ответил Илья.

Вечером они сидели на диване. Ёлка горела — они всегда включали её, когда становилось темно, это была их маленькая традиция. Снег за окном всё шёл — мягкий, пушистый, бесконечный. В квартире было тепло и тихо, только иногда потрескивали гирлянды и слышалось сонное дыхание Тени из лежанки.

Ника положила голову Илье на плечо. Он обнял её, притянул ближе. Тень, заметив, что они устроились без него, выбрался из лежанки, нетвёрдой походкой перебрался на диван и запрыгнул к ним. Устроился между ними — голова на Нике, задние лапы на Илье — и заурчал.

— Ему нужно быть в центре, — заметил Илья.

— Он третий в семье. У него есть права.

— Какие права?

— Право на колени. Право на подушку. Право будить нас в полвосьмого утра. Право на мышку и мячик.

— Солидный список.

— Мы его составили. Ты и я. Когда взяли его.

Илья помолчал. Потом сказал тихо:

— Ты знаешь, о чём я думаю?

— О чём?

— О том, что если бы мне сказали год назад, что я буду сидеть на диване, обнимать девушку, которая вяжет кривые шарфы, и гладить чёрного котёнка по имени Тень, — я бы не поверил. Я бы сказал: «Это не моя жизнь». А теперь... — он замолчал.

— А теперь? — она подняла голову.

— А теперь я не могу представить ничего другого. Ты, он, эта ёлка, эти кружки с незабудками. Это и есть счастье. Не деньги, не турниры, не слава. Вот это.

Ника смотрела на него, и слёзы — тёплые, благодарные — наворачивались на глаза. Она поцеловала его — медленно, нежно. Тень, зажатый между ними, возмущённо мяукнул, и они рассмеялись.

Ночью Ника проснулась от того, что Тень снова лежал у неё на груди. Он смотрел на неё своими огромными зелёными глазами, и в темноте они свет Он смотрел на неё своими огромными зелёными глазами, и в темноте они светились, как два маленьких фонарика. Он урчал — тихо, умиротворённо.

— Ты чего? — прошептала она, боясь разбудить Илью.

Тень мяукнул. Не требовательно, как утром, а мягко, почти вопросительно. Подошёл к её лицу — осторожно, лапками по одеялу, — ткнулся носом в щёку. Потом улёгся рядом, в ложбинку между её плечом и подушкой, положил голову на её руку и закрыл глаза. Его шёрстка пахла домом. Его дыхание было лёгким и тёплым.

Илья, почувствовав движение, придвинулся ближе. Обнял её со спины, зарылся носом в волосы.

— Тихо, — прошептал он.

— Тень пришёл.

— Я чувствую. Он будет спать с нами?

— Похоже на то.

— Хорошо, что кровать большая.

Ника улыбнулась в темноте. Тень заурчал громче — теперь это был уже не звук, а вибрация, которая проходила через неё, через Илью, через одеяло, заполняя всю комнату.

— Илья, — сказала она.

— Да?

— Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что ты принял его. За то, что принял нас. За то, что не испугался. За то, что заказал ему лежанку и мышку. За то, что ползаешь под диваном за мячиком. За то, что ты — это ты.

Он помолчал. Потом прижался губами к её затылку — нежно, едва касаясь.

— Вы — моя семья, — сказал он. — Ты, он и, может быть, ещё кто-нибудь, кого ты однажды приведёшь с улицы. Я не мог поступить иначе. Я люблю тебя. Я люблю его. Я люблю нас.

— Я тебя тоже, — прошептала она.

Она закрыла глаза. Тень спал, положив голову на её ладонь. Илья дышал ровно за её спиной. Гирлянды на ёлке мерцали в гостиной, и их золотой свет просачивался в спальню сквозь приоткрытую дверь. За окном всё шёл снег — бесконечный, тихий, укутывающий мир в белое безмолвие.

И где-то там, на двадцать пятом этаже, в квартире, которая когда-то была просто бетоном и стеклом, теперь жила семья.

Следующая глава даст возможность посмеяться и отдохнуть. Жду ваши комментарии. Очень не хватает отдачи от вас.