Глава 12
Гран-при Имолы прошло идеально.
Он был первым.
Без оговорок, без «если бы», без случайностей. Чистая гонка, точная стратегия, идеальное исполнение. Паддок гудел, журналисты не затыкались, слово камбэк звучало так часто, что начинало раздражать. Ferrari вернулась — и это уже не было мнением, это был факт.
Команда была довольна. Слишком довольна.
Я видела это по взглядам, по рукопожатиям, по тому, как люди вдруг стали говорить тише, внимательнее, будто боялись спугнуть удачу. И, чёрт возьми, я тоже была довольна. Уставшая, выжатая, но довольная.
Но радость в Формуле-1 никогда не длится долго.
Через пару дней — Монако.
И вот тут внутри всё сжимается.
Я приезжаю в Монако заранее. Город встречает так, как умеет только он: красиво, холодно, с памятью. Здесь слишком много прошлого. Слишком много того, что не забывается. Я смотрю на гавань, на узкие улицы — и ловлю себя на том, что думаю не о стратегии, а о том, как всё может пойти не так.
И как назло — Ноа едет со мной.
Каким-то чудом он «быстро решил дела». Сказал это так, будто речь о встрече за кофе, а не о человеке, который обычно исчезает на недели. Он сообщил уже после того, как я была в Монако. Не спросил. Просто поставил перед фактом.
Я не обрадовалась. И не удивилась.
Предложение от McLaren всё ещё висит в воздухе. Двадцать миллионов. Громкие слова. Большие перспективы. Но со мной никто не говорил. Ни звонков. Ни встреч. Ни официальных шагов. Только заголовки и шёпот.
И это тоже давит.
Потому что неизвестность хуже отказа.
Я стою на балконе, смотрю на трассу, которую знаю слишком хорошо, и понимаю: Монако — это не просто гонка.
~
В отеле тихо. Слишком.
Монако ночью — совсем другое. Я здесь редко жила, почти не знаю город по-настоящему, не туристически. Но набережная — интуитивно понятна: вода, огни, яхты, мягкий шум шагов. Людей мало, и это странно успокаивает.
Я иду вдоль набережной, уже почти разворачиваюсь обратно, когда взгляд цепляется за что-то до боли знакомое.
Чёрная Ferrari. Очень чёрная. Очень дорогая.
И припаркована просто отвратительно.
Я останавливаюсь, прищуриваюсь и сразу вижу номер — 016 PF. Всё. Сомнений ноль.
— Господи... — выдыхаю я и закатываю глаза. — Он вообще умеет парковаться?
Машина стоит криво, носом почти в бордюр, зад слишком близко к другой. Видно, что человек просто сказал себе «и так сойдёт» и ушёл.
Я фыркаю, достаю телефон и фотографирую. Даже два раза — с разных углов, чтобы было максимально унизительно.
И сразу отправляю ему.
Эли:
Срочно. В Монако обнаружен водитель Ferrari,
который думает, что правила парковки — это рекомендация.
Через секунду добавляю второе сообщение, уже без жалости:
Эли:
Если это твоя машина, Big Leclerc, то на трассе ты, конечно, гений, но в городе — угроза общественной безопасности 😏
Я убираю телефон, всё ещё улыбаясь, и иду дальше. Лёгкость накрывает неожиданно — как будто эта дурацкая парковка вдруг сняла часть напряжения.
Телефон вибрирует почти сразу.
Я даже улыбаюсь ещё до того, как открываю сообщение.
Шарль:
Подожди. Ты уже в Монако?
Я тихо усмехаюсь, поднимая взгляд от экрана...и в этот момент замечаю движение сверху.
Пятый этаж. Балкон.
И, конечно, он.
Шарль стоит, опираясь на перила, в домашней футболке, растрёпанные волосы, и машет мне рукой, как будто это абсолютно нормально — махать своему стратегу посреди ночи, после того как она только что унизила твою парковку.
Я замираю на секунду, потом невольно смеюсь и поднимаю руку в ответ.
— Ты издеваешься... — бормочу я себе под нос.
Телефон снова вибрирует.
Шарль:
Не двигайся. Вообще. Оставайся там, где стоишь.
Я поднимаю голову — он уже исчезает с балкона.
Эли:
Это приказ или просьба, Big Leclerc?
Ответ приходит, пока я всё ещё смотрю на его балкон.
Шарль:
Это просьба человека, который понял, что его парковку сейчас будут обсуждать лично.
Я качаю головой, прячу телефон в карман и остаюсь на месте, глядя на его криво припаркованную Ferrari, на огни набережной, на отражения в воде.
Он появляется буквально через минуту.
В шлёпках, в той же домашней футболке и тёмных шортах, будто просто вышел вынести мусор, а не спускался к человеку, который только что публично высмеял его парковку. Волосы растрёпаны — и всё равно он выглядит слишком уверенно для этого времени суток.
— Ты серьёзно? — первое, что он говорит, останавливаясь передо мной и оглядываясь по сторонам. — Ночь. Монако. Ты шатаешься тут одна.
— Во-первых, я не шатаюсь, — отвечаю я. — Я гуляю.
— Во-вторых, Монако безопаснее твоей парковки.
Он фыркает и кивает в сторону машины.
— Я знал, что ты не упустишь шанс.
— Я вообще-то хотела быть доброй, — пожимаю плечами. — Но она стоит криво даже для тебя.
Он смотрит на Ferrari, потом на меня.
— Я просто спешил.
— Конечно, — киваю я. — Всегда спешишь. Даже когда выходишь за хлебом.
Он скрещивает руки, смотрит на меня чуть пристальнее.
— Так почему ты вообще здесь ночью? — спрашивает уже тише. — Не спится?
Я на секунду задумываюсь.
— Голова шумит, — честно отвечаю я. — Имола прошла, а Монако... — я замолкаю. — Ну ты знаешь.
Он кивает. Медленно. Без шуток.
— Знаю.
Между нами повисает пауза. Не неловкая — скорее осторожная. Потом он вдруг кивает в сторону набережной.
— Пойдём, — говорит он.
— Куда? — уточняю я.
— Дальше гулять, — пожимает плечами. — Раз уж ты всё равно вышла.
— А ты? — спрашиваю я. — В шлёпках?
— Это мой ночной режим, — ухмыляется он. — Эксклюзивный.
Я смеюсь, сама не ожидая этого, и разворачиваюсь в сторону воды. Он идёт рядом — не слишком близко, но и не отставая. Просто рядом.
Огни отражаются в воде, шаги звучат тихо, город будто позволяет нам быть здесь без вопросов.
— Только предупреждаю, — говорю я. — Если завтра ты снова криво припаркуешься, я сделаю фото при свете дня.
— Жестоко, — отвечает он. — Но справедливо.
Мы идём дальше вдоль набережной, и я вдруг ловлю себя на мысли, что напряжение, которое я носила в себе весь день, медленно отпускает.
Разговор завязывается быстро. Слишком легко для двух людей, у которых за плечами столько недосказанного.
— Ты всегда выходишь гулять по ночам, когда у тебя важный уик-энд? — спрашивает он, глядя вперёд, будто между делом.
— Только когда рядом слишком много пилотов с плохой парковкой, — отвечаю я. — Нужно проветрить голову.
Он усмехается.
— Значит, я — причина твоих ночных прогулок?
— Не льсти себе, — хмыкаю я.
— Взрослые слова, — кивает он. — Мне нравится.
Мы идём дальше, подколы летят легко — без злости, без напряжения. Такие, которые понимают только те, кто уже достаточно пожил и достаточно ошибался.
— Ты сегодня подозрительно спокойный, — говорю я. — Это эффект победы или ты просто в шлёпках добрее?
— В шлёпках я опаснее, — отвечает он. — Меньше контроля. Больше честности.
Мы выходим к порту в центре. Яхты стоят ровными рядами, огни отражаются в воде, всё выглядит слишком красиво, чтобы быть настоящим.
Он останавливается и кивает в сторону.
— Видишь? — говорит он с той самой интонацией, где самоуверенность граничит с иронией. — Вон там. Моя.
Я смотрю. Серебряная, аккуратная, явно не маленькая — но, конечно, я не могу упустить шанс.
— Мм, — тяну я, прищурившись. — А она...
— Ну? — он поворачивается ко мне.
— Немного маловата, не находишь?
Он замирает на секунду, потом смеётся — тихо, искренне.
— Слушай, — говорит он, — обычно мне говорят обратное.
— Обычно — это не я, — пожимаю плечами. — У меня высокие стандарты.
Он наклоняет голову, смотрит на меня с тем самым взглядом — тёплым и опасным одновременно.
— Тогда тебе придётся подняться на борт, — отвечает он. — Чтобы делать такие выводы с фактами.
Я улыбаюсь, отворачиваюсь к воде.
— Может быть, — говорю я. — Но не сегодня.
Мы стоим рядом, глядя на порт, и между шутками вдруг возникает тишина — не неловкая, а взрослая. Та, в которой не нужно ничего доказывать.
Я замечаю это не сразу.
Сначала — просто тепло рядом. Его плечо почти касается моего, шаги совпадают, расстояние между нами сокращается так естественно, будто мы давно так ходим. Потом — запах. Его парфюм, солёный воздух, что-то знакомое и одновременно опасное.
И только потом до меня доходит:
мы слишком близко.
Я останавливаюсь и делаю вид, что просто смотрю на воду. Он останавливается тоже. Между нами — какие-то жалкие сантиметры. Я чувствую его присутствие кожей, не глазами.
Это не похоже на то, что у меня есть с Ноа.
Там — привычка. Контроль. Осторожность.
Здесь — жар. Непредсказуемость.
С Шарлем всё ощущается острее. Как будто кто-то выкрутил громкость чувств на максимум и забыл предупредить. Это не уютно. Это не безопасно. Это то, от чего обычно бегут — и к чему всё равно возвращаются.
Я поднимаю на него взгляд — и сразу жалею. Он смотрит так же внимательно, слишком спокойно, будто тоже всё понял. Будто чувствует то же самое.
— Нам стоит... — начинаю я и замолкаю.
— Да, — отвечает он тихо, хотя я не закончила. — Стоит.
Но никто из нас не двигается.
Я делаю шаг назад. Маленький.Контролируемый. Возвращаю себе пространство, которого вдруг стало слишком мало.
— Это плохая идея, — говорю я уже увереннее.
— Лучшие обычно такие, — отвечает он без улыбки.
Я выдыхаю и качаю головой.
— Ты опасен, Leclerc.
— Ты тоже, стратег, — спокойно говорит он.
Мы стоим так ещё пару секунд, а потом я отворачиваюсь и иду дальше, чуть быстрее. Он идёт рядом, но уже на расстоянии. Граница снова на месте — хрупкая, но пока целая.
Это длится недолго.
Я делаю ещё пару шагов вперёд, слишком быстрых, будто расстояние может что-то исправить. Будто если уйти — станет легче. Глупо. Я знаю это ещё до того, как чувствую его руку на своём запястье.
Он тянет меня назад резко, без сомнений.
— Эли, — говорит он тихо, но в этом тоне нет вопроса.
Я не успеваю ни ответить, ни вырваться.
Он целует меня.
Не осторожно. Не проверяя. Не спрашивая разрешения. Это поцелуй не про нежность — он про напряжение, которое копилось слишком долго.
На секунду я замираю.
Голова кричит, что это неправильно.
Что так нельзя. Что это опасно.
Но тело...тело отвечает раньше.
Я чувствую, как у меня подкашиваются колени, как тепло поднимается выше груди, как мир сужается до одного ощущения — его губ, его руки, его дыхания слишком близко.
Я отталкиваю его первой. Резко. Слишком резко.
— Нет, — говорю я, тяжело дыша. — Шарль, нет.
Он смотрит на меня так, будто тоже только что очнулся.
— Прости, — говорит он сразу. Без оправданий. — Я...не должен был.
Я киваю, но сердце всё ещё колотится, как сумасшедшее.
— Это было ошибкой, — говорю я. — Большой.
— Возможно, — отвечает он. — Но ты не оттолкнула сразу.
Я сжимаю челюсть.
— Потому что я не идеальная, — отвечаю я. — Но это ничего не меняет.
Между нами снова расстояние. Шаг. Ещё шаг. Воздух возвращается в лёгкие, но ощущение не уходит.
Я отворачиваюсь.
— Мне пора, — говорю я тихо.
Он не останавливает меня. И за это я ему благодарна.
Я ухожу вдоль набережной, чувствуя, как губы всё ещё горят, как мысли путаются, как внутри всё переворачивается.
Потому что я понимаю одну страшную вещь:
это было не случайно. И это точно не конец.
В отеле слишком светло.
Я закрываю за собой дверь и прислоняюсь к ней спиной, будто это может остановить то, что творится внутри. Сердце всё ещё бьётся неровно, губы помнят чужое тепло, а в голове — полная неразбериха.
— Чёрт... — выдыхаю я в пустоту.
Я иду в ванную почти на автомате. Включаю воду, делаю её горячее, чем обычно. Душ шумит, заполняет пространство, но не смывает ощущение. Я стою под струями, закрыв глаза, и понимаю: это бесполезно. Тело помнит лучше воды.
Я пытаюсь разобрать всё по полочкам.
Имола. Работа. Монако. Давление.
Но этот поцелуй не укладывается ни в одну схему.
Я выключаю воду в душе и выхожу, кутаясь в полотенце. В комнате уже начинает светать. Небо за окном сереет, город медленно просыпается, а я чувствую себя так, будто ночь ещё не закончилась.
Я сажусь на край кровати и смотрю в окно. Мысли крутятся по кругу, снова и снова возвращаясь к одному моменту — к тому, как я не оттолкнула сразу. К тому, как это было неправильно... и почему-то слишком правильно одновременно.
Я так и не спала.
Рассвет медленно заползал в комнату, а я лежала с открытыми глазами, считая не минуты — вдохи. Мысли были вязкие, липкие, каждая возвращалась к одному и тому же, и ни одна не хотела уходить.
Телефон завибрировал, когда я уже почти решила встать.
Ноа.
Я смотрю на экран пару секунд, прежде чем ответить.
— Да? — голос выходит ровным, лучше, чем я ожидала.
— Ты как? — спрашивает он сразу. — Живая?
— Более-менее, — отвечаю честно.
Он хмыкает.
— Тогда собирайся.
— Куда? — автоматически спрашиваю я.
— Монако всё-таки, — говорит он таким тоном, будто объясняет очевидное. — Завтрак. Нормальный. Потом пройдёмся по бутикам. Шопинг.
Я моргаю.
— С чего это вдруг?
— За твоё старание, — отвечает он. — Имола, работа, вся эта суета.
Слова звучат правильно. Даже слишком. Как будто он поставил галочку напротив пункта «быть хорошим».
— Через час, — добавляет он. — Будь готова.
Он сбрасывает звонок, не дожидаясь ответа.
Я кладу телефон рядом и сажусь на кровати. В голове — странная пустота. Не радость. Не раздражение. Просто ощущение, что кто-то решил за меня, и я снова это позволила.
Я иду в ванную, привожу себя в порядок машинально. Одеваюсь аккуратно, неброско — как для Монако, как для роли, которая от меня сейчас требуется. В зеркале смотрит уставшая девушка с идеально собранным лицом.
— Завтрак и шопинг, — тихо говорю я своему отражению. — За старание.
Звучит почти как награда. Почти.
Но почему-то внутри всё сжимается, будто это не утро отдыха, а ещё одна часть плана, в котором я — не автор.
Я выхожу из отеля и сразу его вижу.
И на секунду замираю.
Ноа стоит у входа — без пиджака. Просто тёмные джинсы, светлая футболка, кроссовки. Обычный. Человеческий. Такой, каким я его почти не видела. Он всегда был в костюмах, в жёстких линиях, в образе человека, который контролирует всё и всех.
А сейчас — будто специально снял броню.
— Ты чего так смотришь? — спрашивает он, замечая мой взгляд.
— Непривычно, — отвечаю честно. — Ты без пиджака.
Он усмехается.
— Иногда я тоже могу быть нормальным.
— Иногда, — повторяю я.
Он подходит ближе, целует меня в щёку — аккуратно, почти показательно. Не как раньше. Я ловлю себя на том, что автоматически напрягаюсь, но он будто старается. Слишком старается.
— Пойдём, — говорит он. — Я забронировал место у воды. Тебе понравится.
Мы идём рядом по улице. Монако просыпается — кофе, витрины, спокойная утренняя суета. Он что-то рассказывает про планы, про магазины, про то, что «тебе нужно отвлечься».
Я киваю. Иногда отвечаю. Иногда просто слушаю.
Кофейня и правда красивая.
Столик у самой воды, белые чашки, идеальные круассаны, утреннее солнце отражается в стекле так, будто Монако специально старается быть безупречным. Всё выглядит как открытка. Как правильная сцена для «нормальной жизни».
И именно поэтому что-то не так.
Ноа сидит напротив и улыбается. Слишком часто. Слишком мягко. Он спрашивает, удобно ли мне, не холодно ли, хочет ли я миндальное молоко — и я ловлю себя на странной мысли:
его будто подменили.
— Ты сегодня какой-то... другой, — говорю я, помешивая кофе.
— В смысле? — он поднимает брови. — Не могу быть хорошим?
— Можешь, — отвечаю я. — Просто обычно ты не такой.
Он смеётся. Лёгко. Ненавязчиво. Почти мило.
— Может, меня где-то ударило, — говорит он. — Или я решил перестать быть мудаком. Такое тоже случается.
Я смотрю на него внимательно. На жесты, на то, как он наклоняется вперёд, как внимательно слушает, как будто репетировал это поведение.
— Или ты болен, — добавляю я тихо.
Он улыбается ещё шире.
— Или ты просто не привыкла, что о тебе заботятся без давления.
Вот тут что-то внутри меня щёлкает.
Потому что забота не должна ощущаться как стратегия. А сейчас именно так — будто он выполняет план: «идеальный завтрак», «шопинг», «обычная одежда», «улыбка».
— Ты чего такая напряжённая? — спрашивает он. — Расслабься.
Я киваю. Делаю глоток кофе. Он действительно вкусный. Всё действительно красиво.
Но у меня ощущение, будто я сижу напротив человека, который внезапно понял, что теряет контроль, и решил срочно стать тем, кем никогда не был.
После кофе мы идём по центру.
Монако уже полностью проснулось: витрины сверкают, улицы заполняются людьми, воздух пахнет дорогими духами и деньгами. Ноа ведёт меня уверенно, будто этот маршрут он знает наизусть.
Бутики сменяют друг друга. Украшения — холодные, идеальные, с ценниками, от которых хочется усмехнуться. Платья — безупречные, сидят так, будто их шили под меня. Сумки, обувь, коробки — всё аккуратно перекочёвывает в руки консультантов.
Я улыбаюсь. Автоматически. Как будто так и должно быть.
Он тоже улыбается — довольный, спокойный. Иногда спрашивает:
— Нравится?
— Точно твоё?
Я киваю. Иногда правда нравится. Иногда — всё равно.
Он кладёт руку мне на талию. Потом на плечо. Его прикосновения мягкие, почти осторожные. Не властные, не резкие — совсем не такие, какими я их помню.
И я не отстраняюсь.
Но тело всё равно напрягается. Не заметно со стороны — только я это чувствую. Как будто внутри включается сигнал тревоги, тихий, но настойчивый.
Я ловлю себя на том, что каждый раз, когда он касается меня, я делаю маленькую паузу перед тем, как ответить. Перед тем, как улыбнуться. Перед тем, как продолжить идти.
— Ты сегодня какая-то тихая, — говорит он, когда мы выходим из очередного магазина.
— Устала, — отвечаю я. — Неделька выдалась.
— Зато теперь ты со мной, — говорит он и слегка сжимает мою руку. — Можешь выдохнуть.
Я снова улыбаюсь.
Но внутри думаю о том, что выдыхать у меня получается только тогда, когда рядом никого нет. Или когда рядом совсем другой человек.
После покупок мы снова идём в ресторан.
Другой. Такой же красивый, такой же правильный. Белые скатерти, приглушённые голоса, ощущение, что здесь никто никогда не повышает тон. Пакеты оставляют у входа, нам улыбаются так, будто мы здесь свои.
Мы садимся. Я только успеваю сделать глоток воды, как Ноа, наконец, задаёт вопрос, которого, кажется, ждал весь этот день.
— Ну что, — говорит он будто между прочим, — как там гонки?
— Монако же впереди.
Пауза.
— И...Леклер.
Я поднимаю на него взгляд.
— А что Леклер? — спрашиваю спокойно.
Он пожимает плечами, но я вижу: вопрос не случайный.
— Ну, — тянет он, — все только о нём и говорят. Камбэк, Имола, теперь Монако.
Он смотрит прямо на меня.
— Ты с ним сейчас работаешь плотнее, чем раньше?
Я делаю вдох. Медленный. Контролируемый.
— Я с ним работаю как стратег, — отвечаю я. — Это моя работа.
— Конечно, — кивает он. — Просто интересуюсь.
Вот это «просто» звучит слишком гладко.
— Он доволен? — продолжает Ноа. — Не истерит, как обычно?
Я на секунду задерживаю взгляд на тарелке, потом снова смотрю на него.
— Он сосредоточен, — говорю я. — И это всё, что имеет значение.
Ноа улыбается, но улыбка уже не такая мягкая, как утром.
— Знаешь, — говорит он, — со стороны может показаться, что между вами... хорошая химия.
Я чуть сильнее сжимаю вилку.
— Химия — это когда стратегия работает, — отвечаю я. — Всё остальное — фантазии журналистов.
Он смотрит на меня внимательно, будто проверяет, где я дрогну.
— Я рад, что ты это понимаешь, — говорит он наконец. — Особенно сейчас. Когда вокруг столько шума.
Я киваю.
Он откидывается на спинку стула, будто разговор о гонках для него уже закрыт, и делает глоток вина.
— Кстати, — говорит он как бы между делом, — после Гран-при в Монако, как обычно, будет вечеринка. Клуб, люди, вся эта история.
Я киваю. В Монако после гонки всегда одинаково шумно, предсказуемо и немного пусто.
— Но я не останусь, — добавляет он. — Улечу в Лондон.
Я поднимаю брови.
— Вот как.
— Да, — пожимает он плечами. — Дела. Важные встречи.
Он смотрит на меня внимательно, будто ждёт реакции.
— Так что тебе придётся самой решать, что делать в тот вечер.
В этом есть что-то странное. Обычно он не пропускает такие события — особенно здесь, особенно когда всё крутится вокруг статуса и присутствия.
— Понятно, — отвечаю я спокойно. — Мне всё равно будет не до вечеринок.
— Я так и подумал, — кивает он. — Но на всякий случай сказал.
Он улыбается, снова этой отработанной улыбкой. А я ловлю себя на мысли, что внутри не появляется ни разочарования, ни облегчения. Только лёгкое напряжение — как перед неизвестным поворотом.