Глава 9
Майами проходит идеально.
Слишком идеально, чтобы это не настораживало. Поул, победа, лучший темп на всех этапах — Ferrari снова звучит как приговор для остальных. Я работаю на автомате, без лишних эмоций, и мне даже повезло, что Ноа там не было. Никто не дёргал, не писал между сессиями, не проверял, где я и с кем.
А потом — Имола.
Важная. Слишком важная. Италия, Ferrari, трибуны, которые не прощают ошибок. И именно туда Ноа снова не едет. Он уехал ещё два дня назад — без объяснений, без обычного «я вернусь к...».
Подозрительно.
Но у меня сейчас нет роскоши копаться в этом.
Мне нужно лететь в Имолу.
Обычно это решается за минуту. Но не сейчас. Сейчас моя узнаваемость — проблема. Аэропорты, камеры, фанаты, вопросы. Лететь одной — плохая идея. И не из-за страха. Из-за шума.
Я сижу в гостиной, ноутбук открыт, маршруты перелётов мелькают один за другим — и каждый вариант хуже предыдущего.
И тогда остаётся один.
Я даже не хочу сразу произносить это имя вслух. Просто смотрю на телефон, на контакт, который давно не на первом месте, но почему-то всегда под рукой.
Шарль Леклер.
Командный перелёт. Частный рейс. Минимум людей. Никаких камер. Никаких вопросов.
Рационально. Логично. И опасно не из-за слухов — из-за ощущения, что это станет ещё одним шагом туда, откуда уже не вернуться.
Я долго смотрю на экран.
Это просто дорога, — говорю я себе.
Просто способ добраться до трассы.
Пальцы всё же нажимают на экран.
Эли:
Ты уже в Италии?
Ответ приходит почти сразу.
Шарль:
Завтра лечу в Имолу.
Что-то случилось?
Я закрываю глаза на секунду.
Эли:
Мне нужно туда попасть.
Одна — не лучший вариант.
Пауза.
Секунды тянутся.
Шарль:
Тогда лети со мной.
Это самый простой вариант.
Без вопросов. Как будто это само собой разумеется.
Я смотрю в окно на вечерние Канны и вдруг понимаю: Иногда самые важные решения в жизни выглядят именно так — тихо, буднично, как будто ты просто выбираешь маршрут.
Утро начинается со звонка.
Я уже не сплю — чемодан закрыт, документы сложены, волосы убраны, кофе остывает на столе. Всё готово так, будто я ждала именно этого сигнала.
Телефон вибрирует.
— Доброе утро, — голос Шарль Леклер звучит ровно, без сонной хрипоты. — Я вылетаю через час. Если выедешь сейчас — успеешь.
— Я уже готова, — отвечаю я сразу.
На том конце короткая пауза. Будто он улыбается.
Я сбрасываю вызов и на секунду замираю посреди комнаты. Странное ощущение — ни тревоги, ни адреналина. Только ясность.
Я беру сумку, ещё раз оглядываюсь по сторонам. Квартира в Каннах молчит. Ни записок. Ни сообщений. Ноа уже уехал — и это молчание почему-то не давит, а освобождает.
Дорога к аэропорту проходит быстро. Без камер. Без вспышек. Всё слишком гладко, будто мир решил не мешать.
Когда я поднимаюсь на борт, он уже там. Без толпы, без суеты. В простой одежде, с телефоном в руке. Поднимает взгляд, когда видит меня.
— Ты успела, — говорит он.
— Я не сомневалась, — отвечаю я.
Мы садимся рядом, не обсуждая это. Самолёт готовится к взлёту. Лететь недолго, но привычка сильнее усталости.
Я достаю ноутбук почти сразу, открываю файлы по Имоле, последние симуляции, варианты стратегий. Экран загорается знакомыми графиками — это моя зона безопасности. Здесь всё подчиняется логике.
— Ты серьёзно? — слышу рядом.
Я поднимаю глаза. Шарль откидывается в кресле, смотрит на меня с ленивой улыбкой, в которой нет ни давления, ни ожиданий.
— Всего сорок минут полёта, — продолжает он. — Ты не можешь дать себе хотя бы...десять..
— Это и есть мои десять, — отвечаю я, возвращаясь к экрану.
Он фыркает.
— Тогда у меня официальная миссия — тебя отвлечь.
— Даже не думай, — говорю я, не поднимая головы.
Он наклоняется ближе, заглядывает в экран.
— Знаешь, — говорит он с нарочитой серьёзностью, — если бы ты так же смотрела на людей, как на эти графики, мир был бы опасным местом.
— А он и так опасный, — отвечаю я. — Особенно для пилотов, которые лезут туда, куда их не звали.
— Вот видишь, — улыбается он. — Уже веселее.
Он выпрямляется, достаёт телефон, что-то листает, потом вдруг показывает мне экран.
— Выбирай. Музыка или глупая игра?
Я приподнимаю бровь.
— Ладно, — говорю я, закрывая ноутбук. — Какая ещё «глупая игра»?
Он ухмыляется так, будто только этого и ждал.
— Та самая, — говорит Шарль Леклер, — для двоих. Где нужно тыкать в экран быстрее другого. Без смысла. Абсолютно.
— Великолепно, — фыркаю я. — Интеллектуальный уровень — ноль.
— Зато честно, — он тянется ближе и кладёт телефон между нами. — Проигравший — молчит до посадки.
— Что?! — я резко поворачиваюсь к нему. — Это нечестно.
— Ты сама согласилась на глупую игру, — пожимает он плечами. — Поехали.
Мы начинаем.
Экран мигает, какие-то цвета, какие-то кнопки, полная чушь. Я тыкаю из принципа, он — с азартом. Самолёт ровно гудит, а мы вдвоём выглядим как два подростка, которые сбежали с уроков.
— Ты жульничаешь, — говорю я.
— Я просто быстрее думаю, — смеётся он.
— Ты пилот, у тебя реакция встроенная, — возмущаюсь я и тыкаю экран сильнее, чем нужно.
— О, оправдания пошли.
— Да пошёл ты.
— Счёт говорит сам за себя.
Мы играем ещё раз. И ещё. Я выигрываю один раунд и победно вскидываю брови.
— Видел? — говорю я. — Стратегия.
— Это была удача, — он тут же нажимает «реванш».
В какой-то момент я смеюсь. Не сдержанно, не аккуратно — просто смеюсь, потому что это правда глупо и приятно. Он замечает это сразу.
— Вот, — говорит он. — Ради этого всё и затевалось.
— Ради унижения пилота Ferrari? — уточняю я.
— Ради того, чтобы ты хоть на десять минут перестала быть стратегом, — отвечает он.
Я замираю на секунду, потом снова смотрю в экран.
— Не привыкай, — говорю я. — Это разовая акция.
— Конечно, — улыбается он. — Я всё запомню.
Самолёт начинает снижаться. Игра заканчивается ничьёй, потому что мы просто забываем нажимать кнопки.
— Ладно, — говорю я, убирая телефон. — Признаю. Было...нормально.
— Ого, — он притворно удивляется. — От тебя это почти признание.
Я качаю головой и снова смотрю в иллюминатор.
Имола уже близко.
Самолёт плавно снижается, шум двигателей меняется, и внутри появляется это знакомое ощущение: мы почти на месте. Имола встречает тёплым воздухом и спокойствием, которое обманывает — здесь всегда тихо только снаружи.
Дальше всё по накатанной: машина, короткая дорога, отель. Без камер, без суеты, будто нас аккуратно вынесли из реальности и поставили в другую.
Мы садимся в машину. Я откидываюсь на спинку сиденья, закрываю глаза на секунду — усталость наконец-то даёт о себе знать.
— Слушай, — говорит Шарль Леклер, когда машина трогается. — Пойдём сегодня ужинать.
Я открываю глаза.
— Шарль...
— Подожди, — он сразу поднимает руку. — Аргумент.
— Уже боюсь.
— Ты никогда не ходила со мной на ужин, — говорит он с абсолютно серьёзным лицом.
Я поворачиваюсь к нему.
— Ты сейчас врёшь.
— Нет, — он пожимает плечами. — В смысле... не так, как я имею в виду.
— Мы были на ужине. И не раз.
— Это были рабочие ужины, — парирует он. — С графиками, ноутбуком и твоим лицом «ещё один вопрос — и я тебя убью».
Я не выдерживаю и улыбаюсь.
— А сейчас, значит, что-то другое?
— Сейчас без ноутбука, — говорит он. — И без «убью».
Я смотрю в окно. Город проезжает мимо, спокойный, почти уютный. В голове мелькает мысль про Ноа — и тут же исчезает. Его нет здесь. И это чувствуется.
— Это плохая идея, — говорю я скорее по привычке.
— Возможно, — спокойно отвечает он. — Но иногда плохие идеи оказываются самыми нормальными.
Машина останавливается у отеля.
Я вздыхаю и беру сумку.
— Один ужин, — говорю я наконец. — И если ты снова скажешь, что я «никогда не ходила», я напомню тебе все даты.
Он улыбается так, будто уже выиграл.
— Договорились.
И пока мы заходим в отель, я ловлю себя на странном ощущении.
Номер оказывается красивым и светлым, типично итальянским — тёплые оттенки, светлые стены, деревянные детали, большие окна. Ничего вычурного, но очень уютно. Такой номер не давит, а будто сразу говорит: здесь можно выдохнуть.
Я бросаю сумку на кресло, снимаю толстовку и подхожу к окну. Внизу — тихая улица, редкие машины, вечерний свет фонарей. Имола выглядит почти домашней.
Я только успеваю разложить пару вещей и переобуться, как телефон вибрирует.
Сообщение.
От Шарля:
Я готов.
Я машинально смотрю на часы.
Прошло пятнадцать минут. Даже меньше.
Я усмехаюсь и печатаю ответ:
Ты рекорд побить решил?
Ответ приходит мгновенно.
Это тренировочный режим.
Готовность — всегда.
Я закатываю глаза, но улыбаюсь. Быстро привожу себя в порядок — ничего особенного, просто аккуратно: волосы, лёгкий макияж, платье. Не потому что «ужин», а потому что я так хочу.
Ещё один взгляд в зеркало.
Я выгляжу... спокойно. И это новое ощущение.
Телефон снова вибрирует.
Я внизу. И да — без ноутбука, я проверю.
Я смеюсь тихо, беру сумку и выхожу из номера.
Он уже ждёт.
Ресторан оказывается именно таким, как я и представляла Италию в голове: приглушённый свет, тёплые тени, тёмное дерево, и свечи — везде. Они отражаются в бокалах, в лакированных столах, в окнах, за которыми ночь кажется почти бархатной.
Шарль стоит у входа, разговаривает с официантом, потом поднимает взгляд — и на секунду будто забывает, что хотел сказать.
— Ты быстро, — говорит он.
— Ты написал через пятнадцать минут, — напоминаю я. — У меня не было шансов.
Он усмехается и отодвигает для меня стул. Жест простой, но почему-то от него внутри что-то сдвигается.
Свеча между нами горит ровно, не дрожит. Тепло от неё мягкое, почти интимное. Здесь нет команд, нет радиосвязи, нет цифр и экранов. Только стол, два бокала воды — и странное ощущение, что мы впервые не спешим.
— Странно, — говорит Шарль, оглядываясь. — Обычно я ненавижу такие места перед гонкой.
— А сейчас? — спрашиваю я.
Он смотрит на меня поверх пламени свечи.
— А сейчас мне спокойно.
Официант приносит меню. Мы открываем его почти синхронно и тут же понимаем, что читать особо не хочется.
— Я доверюсь тебе, — говорит он. — Выбери.
— Опасная стратегия, — приподнимаю бровь.
— В этот уик-энд я вообще рискую, — пожимает он плечами.
Я заказываю за нас обоих. Он не возражает — и это почему-то кажется важным.
Пауза. Не неловкая. Настоящая.
— Знаешь, — говорит он наконец, чуть тише, — я рад, что ты согласилась.
— На ужин? — уточняю я.
— На дорогу сюда, — отвечает он.
Свеча между нами чуть потрескивает.
Пока блюда готовят, между нами снова появляется пауза — но уже другая. Не рабочая. Живая.
— Где ты сейчас живёшь? — спрашивает он как будто между делом, делая глоток воды.
Я не сразу отвечаю.
— В Каннах, — говорю я наконец. — Временно.
Он приподнимает бровь.
— Временно — это сколько?
— Пока не решу, — пожимаю плечами. — Или пока за меня не решат.
Он смотрит внимательнее, но не давит.
— Родители тоже там?
— Да. Дом всё тот же. Папа всё ещё живёт гонками, будто сам завтра выйдет на старт. — Я улыбаюсь. — Иногда мне кажется, что я реализую его мечту больше, чем свою.
— А мама? — спрашивает он мягче.
— Мама... — я выдыхаю. — Мама всё видит. Даже то, что я стараюсь не замечать.
Он усмехается.
— Это их суперсила.
— Сто процентов.
Свеча между нами тихо потрескивает. Он смотрит на огонь, потом снова на меня.
— А тебе там хорошо? — спрашивает он. — В Каннах.
Я задумываюсь. По-настоящему.
— Там красиво, — отвечаю я честно. — Но... спокойно — не всегда значит правильно.
Он кивает, будто понимает слишком хорошо.
— Знаешь, — говорит он, наклоняясь чуть ближе, — я никогда не умел долго быть в местах, где всё слишком правильно.
— Поэтому ты здесь? — спрашиваю я.
— Поэтому я всё ещё в гонках, — улыбается он. — И, кажется, поэтому мы сейчас здесь.
Официант приносит блюда, и разговор прерывается — но не обрывается.
Он отодвигает тарелку чуть в сторону, откидывается на спинку стула и на секунду смотрит куда-то мимо меня — не на зал, не на свечи, а будто вперёд, дальше этого ужина.
— Знаешь... — начинает он, лениво вращая бокал в пальцах. — Иногда я думаю о чемпионате.
Я приподнимаю бровь.
— Иногда? Это прогресс.
Он усмехается.
— Нет, — качает головой. — Не как о трофее. А о том, что будет после.
— И что будет после? — спрашиваю я, делая вид, что мне просто любопытно.
Он наклоняется чуть ближе, понижает голос, будто делится секретом.
— Я, наверное, сделаю самые глупые вещи в своей жизни.
— Например? — я улыбаюсь, уже понимая, что мне не стоит задавать этот вопрос.
— Исчезну, — говорит он. — На пару дней. Без расписаний. Без команды. Куплю самую дурацкую машину, какую только найду.
— Ты уже ездишь на дурацких машинах, — сухо замечаю я.
— Нет, — смеётся он. — Я про те, где можно ошибаться и никто не будет орать в радио.
Он делает паузу, смотрит прямо на меня.
— А ещё, — добавляет он, — позволю себе хотеть того, что обычно откладываю «на потом».
Я чувствую, как внутри что-то напрягается. Не неприятно. Осторожно.
— Опасные планы, — говорю я.
— Чемпионство вообще опасная идея, — пожимает он плечами. — Оно заставляет думать, что ты всё контролируешь. А потом хочется проверить, правда ли это.
Свеча между нами дрожит, будто реагирует на тон разговора. Я делаю глоток воды, чтобы выиграть секунду.
— Главное, — говорю я наконец, — чтобы ты не начал делать глупости до финиша.
Он улыбается — медленно, почти лениво.
— Не переживай, — говорит он. — До финиша я буду паинькой.
Пауза.
— А после? — спрашиваю я.
Он смотрит прямо на меня, не отводя взгляд.
— После... — повторяет он. — Там уже посмотрим.
Мы заканчиваем ужин без спешки. Пустые тарелки уносят, свечи догорают, ресторан постепенно редеет — становится тише, интимнее, будто вечер тоже понимает, что ему пора заканчиваться.
Шарль поднимается первым и, как будто это само собой разумеется, ждёт, пока я встану. Никакой показной галантности — просто уверенное, спокойное присутствие рядом.
— Пойдём, — говорит он негромко.
Мы выходим из ресторана. На улице тёплый итальянский вечер, мягкий воздух, в котором легко дышать. Дорога до отеля короткая, но почему-то кажется длиннее — слишком много мыслей, которые не хочется озвучивать.
Он идёт рядом, не касаясь, но достаточно близко, чтобы я чувствовала его тепло. Иногда наши плечи почти задевают друг друга — случайно, естественно.
У входа в отель он пропускает меня вперёд. Лифт едет медленно, слишком медленно. Мы молчим, и в этом молчании нет неловкости — только ощущение, что слов здесь не нужно.
Мой этаж.
Я выхожу первой, он следует за мной до двери. Останавливается, не делая ни шага дальше, чем позволяет граница.
— Спасибо за ужин, — говорю я, поворачиваясь к нему.
— Спасибо, что согласилась, — отвечает он. Голос спокойный, но взгляд — внимательный. — И... спокойной ночи.
На секунду кажется, что он скажет что-то ещё. Или сделает шаг ближе. Но он просто кивает — как настоящий джентльмен — и отступает на полшага.
Я открываю дверь, оборачиваюсь ещё раз.
— Завтра рано, — напоминаю я.
Он улыбается.
— Я знаю. Поэтому и ухожу.
Дверь закрывается за мной тихо.
Я остаюсь одна в номере, прислоняюсь к двери спиной и закрываю глаза. Сердце бьётся ровно, но чуть быстрее, чем должно.
~
Я приезжаю в паддок очень рано. Имола ещё полусонная — тихая, холодная, настоящая. Именно в такое время лучше всего думается.
В гараже Ferrari почти никого. Я сразу иду к телеметрии, включаю экраны с данными предыдущего Гран-при и прокручиваю круг за кругом. Температуры, износ, пики скорости — всё уже знакомо, но я всё равно ищу, где можно ещё выиграть. Здесь, в Имоле, мелочей не бывает.
Я настолько погружаюсь в цифры, что не слышу шагов.
— Значит, вот как выглядит человек, который делает Ferrari неприлично быстрой, — раздаётся голос за спиной.
Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь.
И зависаю.
Передо мной стоит парень — высокий, светлые глаза, та же линия лица, что я видела сотни раз, но мягче. Моложе. И... слишком знакомо.
Он улыбается — открыто, без напряжения.
— Прости, не хотел пугать, — говорит он. — Ты выглядела так, будто сейчас сойдёшься с этими графиками в дуэли.
Голос. Чёрт возьми, даже голос похож.
— Эм... — я моргаю, пытаясь собрать мысль. — Ты...
— Артур Леклер, — представляется он сам, протягивая руку. — Видимо, сюрприз.
Вот теперь всё встаёт на свои места.
— Эли, — говорю я, пожимая руку. — И да... сюрприз — мягко сказано.
Он усмехается.
— Сегодня и завтра я заменяю Карлоса Сайнса на первой и второй практике. Решили, что я не развалю машину... надеюсь.
— Смело, — отвечаю я, оглядывая его уже внимательнее. — Очень смело.
— Шарль сказал, что если я начну тупить, мне нужно просто найти тебя, — добавляет он. — Без давления, конечно.
Я закатываю глаза.
— Конечно. Очень по-братски.
Он смеётся, а потом кивает в сторону экранов.
— Ты уже что-то меняешь?
— Всегда, — отвечаю я. — Имола не любит тех, кто думает, что всё и так идеально.
— Тогда я рад, что ты здесь, — спокойно говорит он. — Мне будет проще.
Я снова смотрю на данные, потом на него.
— Пойдём, — говорю я. — Покажу, с чем тебе придётся иметь дело. И сразу предупреждаю — поблажек не будет.
— Отлично, — улыбается Артур. — В нашей семье к этому привыкают рано.
Мы делаем всего пару шагов — и я понимаю: он вообще другой.
Артур начинает говорить сразу. И много. И без пауз.
— Так, смотри, — говорит он, заглядывая в экраны, — если я сейчас спрошу глупость, ты не пугайся. Мне сказали, что ты не убиваешь за вопросы.
— Кто тебе это сказал? — уточняю я.
— Шарль, — не моргнув, отвечает он. — Правда, он выглядел так, будто это не совсем правда.
Я фыркаю.
— Умный мальчик.
Артур смеётся — легко, заразительно, вообще без напряжения. И это сразу чувствуется: рядом с ним проще дышать.
— Слушай, — продолжает он, — я видел твои расчёты по прошлому этапу. Это... — он щёлкает пальцами, подбирая слово, — больно красиво. Шарль так не объясняет. Он просто говорит: «мне не нравится».
— Он пилот, — пожимаю плечами. — Это его язык.
— А я, видимо, семейный балабол, — ухмыляется Артур. — Поэтому меня и посадили только на практики. Чтобы я не успел всех достать.
— Ты уже опаздываешь, — сухо замечаю я.
— Отлично, — радуется он. — Значит, контакт налажен.
Он наклоняется ближе к экрану, почти носом в данные.
— Так... если я правильно понял, ты хочешь, чтобы зад был стабильнее на выходе, но без потери поворота?
— Правильно понял, — киваю я. — Ты удивительно внимателен для человека, который так много говорит.
— О, это талант, — серьёзно кивает он. — Я могу и говорить, и слушать. Редкое сочетание, знаю.
Я не удерживаюсь и улыбаюсь.
С ним нет этого напряжённого молчания, нет необходимости выбирать слова. Он шутит, задаёт вопросы, перебивает сам себя, сравнивает Имолу с «трассой, где асфальт ненавидит тебя лично».
— Теперь я понимаю, — говорю я наконец, — почему вы братья, но не близнецы.
— Спасибо, — смеётся он. — Я всегда говорил, что мне досталась версия «Шарль с чувством юмора».
Мы довольно быстро проходимся по всем ключевым моментам. Я объясняю, что именно мы меняем, на каких отрезках ему будет сложнее, где машина может повести себя нервно. Артур кивает, задаёт вопросы — короткие, по делу. И самое удивительное — он реально быстро схватывает.
— Подожди, — говорит он и снова смотрит на экран. — То есть если я перегружу перед здесь, то на выходе меня просто развернёт?
— Именно, — отвечаю я. — Поэтому никакого геройства.
— Понял, — сразу кивает он. — Геройство оставим брату.
Я усмехаюсь.
— С ним сложнее.
— О да, — закатывает глаза Артур. — Он сначала сделает, потом спросит, почему было нельзя.
Мы заканчиваем с настройками быстрее, чем я ожидала. Он отходит от экранов, потягивается и смотрит на меня уже не как пилот на стратега.
— Можно честно? — спрашивает он.
— Зависит от честности, — отвечаю я.
— Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь?
Я моргаю.
— Это допрос?
— Нет, — улыбается он. — Просто наблюдение. Ты смотришь на данные так, будто они могут убежать.
— Иногда так и есть, — пожимаю плечами.
Он смеётся.
— Знаешь, — говорит он уже спокойнее, — с тобой как-то... легко. Обычно в гараже все напряжённые, как струны. А тут — будто можно говорить нормально.
— Это потому что ты не орёшь в радио, — замечаю я.
— Пока, — подмигивает он. — Дай мне время.
Мы отходим в сторону, присаживаемся на ящики с оборудованием. И разговор сам собой уходит не в гонки.
— Ты всегда хотела работать именно здесь? — спрашивает он.
— С машинами — да, — отвечаю я после паузы. — С людьми...не всегда.
— Понимаю, — кивает он слишком уверенно для своего возраста. — В нашей семье с этим тоже весело.
— Я заметила, — улыбаюсь я.
Он смотрит на меня чуть внимательнее, но без лишнего.
— Ты знаешь, что он тебе доверяет? — вдруг говорит Артур.
Я напрягаюсь.
— Мы работаем вместе, — осторожно отвечаю я.
— Нет, — качает он головой. — Я не про работу.