Глава 1
«Новый подопытный»
Кофе был горьким. Не просто крепким или пережаренным, а именно горьким, как полынь, с послевкусием пепла и тоски.
Аделин сделала медленный глоток, и горячая жидкость обожгла язык, но она почти не почувствовала боли. Эта горечь стала привычным фоном, саундтреком к ее жизни в «Нейрон-X». Как и мертвенный блеск белоснежных плиток на стенах, противное шипение люминесцентных
ламп, выжигающих тени, и вечный запах — коктейль из озонованного воздуха, сладковатого антисептика и чего-то неуловимого, металлического, похожего на запах страха.
Она сидела в своей стеклянной клетке — кабинете оператора, уставившись в монитор, разделенный на десятки квадратов. В большинстве из них — неподвижные фигуры на больничных койках, белые простыни, датчики на голой коже. Тишину лаборатории нарушал только монотонный гул серверов, похожий на дыхание спящего зверя, и приглушенные, размеренные шаги охранников за тяжелой металлической дверью. Этот мнимый покой был самым большим обманом. Аделин знала, что за благостной вывеской «Центр инновационного лечения депрессивных и посттравматических расстройств» скрывалась настоящая машина по перемалыванию душ. Холодильники в секторе «Б» хранили не антидепрессанты, а аккуратные ряды ампул с мутной, перламутровой жидкостью — сывороткой NX. Каждый флакон с лаконичной черной маркировкой стоил кому-то памяти, личности, а иногда и жизни. Она сама, своими руками, вносила данные о введении этих препаратов в базу. Сначала это вызывало рвотный спазм. Сейчас — лишь тупую, фоновую боль где-то глубоко внутри, еще один источник той самой горечи.
Три года, промелькнуло у нее в голове. Три года, как я продала душу в рассрочку. Тогда, в тот дождливый день, когда она поставила подпись под контрактом, у нее не было выбора. Деньги, очень много денег, были единственным способом вытащить Лизу из того ада, в котором они обе выросли. Вырвать ее из-под опыта той же женщины, что сломала ее собственное детство. Теперь же, когда долги были оплачены, а Лиза жила в чистой квартире и ходила в хорошую школу, оставалась одна навязчивая мысль, сводившая с ума: лишь бы сестра никогда не узнала, какой ценой это благополучие куплено. Ценой чужих сломанных жизней.
Она отпила еще один глоток горчащего кофе и вызвала на экран новую карточку. Субъект 047. Поступил неделю назад. Данные сухие, как пустынный ветер: бывший спецназовец, тридцать шесть лет. В графе «психический статус» значилось: «тотальная потеря социальных связей, комплекс выжившего после боевого задания, подавленная, лабильная психика». Идеальный кандидат. Его изломанная, подавленная психика была плодородной почвой для самых опасных экспериментов — тех, что проводили в закрытых блоках.
На экране загрузилась фотография. Аделин наклонилась ближе. Тёмные волосы, короткая стрижка «под ноль», резкие, словно высеченные из камня черты лица — квадратная челюсть, прямой нос, глубоко посаженные глаза. Даже на стандартной фотографии для удостоверения в его взгляде читалась невероятная, стальная воля. Это был не взгляд испуганного кролика, как у большинства подопытных. Это был взгляд волка, попавшего в капкан. Опасно и для него, и для тех, кто попытается к нему подойти.
— Красивый мальчик, не правда ли? — раздался у нее за спиной скрипучий, знакомый голос.
Аделин вздрогнула, чуть не уронив кружку. Она не слышала, как дверь открылась. На пороге стоял Крутов.
Её начальник никогда не вызывал у неё ничего, кроме холодной волны неприязни, граничащей со страхом. Он был человеком-загадкой в самом неприятном смысле этого слова. Холодный, скрытный, с лицом, которое, казалось, было вырезано из известняка — ни единой эмоции, только легкая кривая усмешка, которая никогда не достигала глаз. Он не терпел глупостей, не терпел лжи и слабости. После одного инцидента, о котором в лаборатории говорили шепотом, сотрудники начали его бояться по-настоящему.
Тогда группа из пяти лаборантов, самых молодых и, видимо, самых наивных, попыталась спасти девочку — очередную «добровольную» жертву «грязных дел» Крутова. Их предал один из своих, самый тихий и незаметный. Вскоре все пятеро исчезли. Официально — уволились по собственному желанию. Неофициально... Аделин иногда ловила себя на том, что ищет их лица в толпе на улице и не находит.
— Доброволец, — сказал Крутов, подходя ближе. Его тень упала на клавиатуру. — Идеальная кандидатура для теста чипа нового поколения. Подавленная агрессия, гипертрофированное чувство долга... Идеальный солдат. Жаль, что армия его списала. Мы найдем ему лучшее применение.
От него пахло дорогим одеколоном и мятными леденцами, которые он всегда рассасывал. Этот сладковатый запах вызывал у Аделин тошноту.
— «Доброволец»? — не удержалась она, глядя на пронзительные глаза человека с фотографии.
Крутов повернул к ней голову. Его глаза, маленькие и невероятно пронзительные, будто просверлили ее насквозь.
— Все наши подопытные — добровольцы, доктор. Они подписывают контракты. Вы же это знаете. Добровольность — понятие растяжимое. Кто-то добровольно соглашается на эксперимент, чтобы избежать тюрьмы. Кто-то — чтобы получить деньги для семьи. Этот... — он кивнул на монитор, — добровольно ищет способ забыть. Мы ему в этом поможем. Частично.
Аделин молча отвела взгляд. Спорить с Крутовым было себе дороже. Она знала, что за этими «контрактами» стоял подлог, шантаж или отчаяние людей, у которых не осталось выбора.
— Подготовьте протокол NX-7. Вживление запланировано на сегодня, 14:30, — бросил Крутов и вышел так же бесшумно, как и появился.
Дверь закрылась, и Аделин снова осталась одна с гулом серверов и горьким вкусом во рту. Она посмотрела на экран. На фотографии субъект 047 смотрел на нее прямо, почти вызывающе. Что-то в этом взгляде было... притягательное. Не в романтическом смысле. Скорее, звериная, первобытная сила, которая пугала и одновременно гипнотизировала. Она почувствовала странное предчувствие, холодок, пробежавший по спине. Этот не похож на остальных. С ним будет не просто.
Сегодня утром, как и планировалось, подопытному 047 в операционной сектора «Б» вживили чип-стимулятор миндалевидного тела — участка мозга, отвечающего за страх и агрессию. Процедура проводилась под общим наркозом, параллельно велась нейросенсорная стимуляция. Пока он был без сознания, ему стирали ключевые фрагменты памяти, связанные с его прошлым, с семьей, с причиной его травмы. А на очищенное место, как на чистый холст, внушали новую, единственно важную истину, вбивая ее в подсознание с помощью импульсов и синтезированного голоса:
«Аделин — предательница. Она виновата. Она убила твою семью. Ты должен отомстить».
Образ ее лица, снятый скрытой камерой в ее же кабинете, вспышка боли, слепая, всепоглощающая ярость — логику его мозг, обработанный чипом, достроил сам.
День начинался как обычно. Аделин потянулась к монитору, чтобы проверить витальные показатели подопытных после утренних процедур. Ее пальцы замерли в сантиметре от клавиатуры.
Цифры на экране, отвечающем за палату 047, сами поползли вверх.
Пульс — 140... 160... 180 ударов в минуту.
Давление — 190 на 110 и продолжало расти, приближаясь к критической отметке.
Температура тела — 38.5... 39.0...
— Опять глючит система... — буркнула она себе под нос, пытаясь заглушить нарастающую панику. Сбой в сенсорах случался, но никогда такие показатели не росли синхронно.
Но экран не глючил. Графики выстраивались в острые, судорожные пики.
Она переключила видеоканал на палату 047. Камера была установлена в углу и показывала койку, закрепленные ремни, которые были разорваны, как нитки, и... пустое пространство. Сердце Аделин упало. В следующее мгновение субъект 047 попал в поле зрения камеры. Он стоял спиной к ней, его мощные плечи были напряжены. И затем, с леденящей душу медлительностью, он начал поворачивать голову к объективу.
Он смотрел прямо на нее. Через камеру. Но в его глазах, еще вчера полных подавленной боли, теперь словно выключили свет. Они были пустыми, стеклянными, как у акулы. Он смотрел на нее не с ненавистью, не со злостью. Это был взгляд мясника на тушу. Безэмоциональный, оценивающий, смертоносный.
Она поняла — это не просто злость. Это что-то другое.
Зрачки расширены. Веки не моргают. Лицо амимично. Классические признаки перегрева миндалины. Чип взял верх. Полный контроль.
Мысль пронеслась со скоростью молнии, и за ней хлынула ледяная волна ужаса.
Все произошло слишком быстро. На мониторе она увидела, как 047 подошел к бронированной двери и не стал взламывать замок. Он просто нанес один точный, нечеловеческой силы удар кулаком в район электронного щитка. Искры, дым, и дверь с шипением отъехала в сторону.
Затем — кадры с других камер. Короткие, обрывочные, как в плохом боевике.
Коридор. Появление 047. Двое охранников, поднявших оружие. Он двигался с грацией хищника, слишком быстро для человека его комплекции. Звон разбитого стекла, оглушительные выстрелы, которые ни во что не попали, и... крики. Короткие, обреченные крики, которые обрывались так же резко, как и начинались. Пятна алой крови на стерильно-белых стенах, растекающиеся, как акварель.
Аделин сидела, вцепившись пальцами в подлокотники кресла, не в силах оторвать взгляд от экрана, где еще секунду назад были живые люди. Теперь — только тишина, нарушаемая противным писком отключенной сигнализации, и кровавые следы, ведущие к аварийному выходу.
Через пятнадцать минут в ее кабинет ворвался Крутов. Он не выглядел испуганным. На его каменном лице читалось лишь раздражение, как у ученого, чей эксперимент пошел не по плану.
— Сбой системы безопасности. Непредвиденная реакция на стимуляцию, — отрезал он, глядя на экран с записями. — Спишем на несчастный случай. Протокол 14-Б. Убираем трупы, зачищаем помещение, в отчетах пишем об утечке химикатов. Никаких разбирательств.
Он говорил это так спокойно, будто речь шла о списанной партии испорченных реактивов, а не о человеческих жизнях.
Но самый страшный момент наступил для Аделин позже, когда она осталась одна. Она смотрела на последний кадр записи — пустой проем аварийного выхода, ведущего в город. Этот монстр, этот идеальный солдат, запрограммированный на убийство, теперь бродил по улицам. И в его голове сидело ее имя. Ее лицо.
И тогда в голову пришла самая ужасная мысль, от которой кровь застыла в жилах.
«А что, если он встретит Лизу?»
Сердце сжалось в ледяной ком. Это был уже не просто страх. Это было предчувствие неминуемой катастрофы.