Два шага до пустоты.

На следующий день я сбегаю из квартиры Паркер с первыми лучами солнца. Неясная, необъяснимая мне тревога не даёт уснуть. К тому же, дело осложняется недавними откровениями с блондинкой.

Я просто лежу в кровати на протяжении четырёх часов, наблюдая, как она переворачивается с бока на бок и очаровательно подкладывает ладони под щёку, пока прокручиваю её слова в голове снова и снова.

Синтия права. Чёрт, куда ни глянь, Синтия всегда и всюду права. Это дико меня бесит, однако, не отменяет самого факта. Я знаю, что нравлюсь ей, и, даже с учётом того, что у меня тоже есть какие-то симпатии к ней, если мы сойдёмся в ближайшее время — это неизбежно будет выглядеть так, будто я просто её использую. А я этого не хочу, потому что она этого не заслуживает.
Я дожидаюсь рассвета, осторожно выбираюсь из-под руки Паркер, которая лежит поперёк моего живота, и тихо забираю свои вещи, прикрывая за собой дверь спальни. Я не планировала делить с ней кровать.

Но к полуночи, после фильма, мы открыли бутылку виски, нас развезло, и ей захотелось поболтать, лёжа в кровати. Не знаю, кто из нас уснул первым, поэтому эта ночь — исключительно случайность. Я стараюсь сохранить хотя бы видимые границы «просто дружбы» с Синтией, как могу.

Около 5 утра я сажусь в своё Вольво, нервно выкуривая две сигареты подряд. Тут же ощущаю, как от никотина на пустой желудок к горлу подкатывает тошнота, а голова начинает слегка кружиться. Заезжаю по пути в какую-то круглосуточную кафешку, чтобы позавтракать, так как знаю, что дома не найду ничего съестного.

Уже на выходе оттуда меня в дверях окликает неизвестный парень. Он узнаёт во мне девушку Хадсона, начиная расспрашивать о его туре. Я вежливо отвечаю, что всё в порядке, и что я обязательно передам его слова о том, что Хадсон«вот реально пиздатый чувак». Возвращаюсь в машину, громко хлопая дверью.

Я стараюсь отвлечься и не думать о своём голубоглазом шатене, перенести внимание на другие дела, работу. Но где-то на подкорке всё равно постоянно крутится эта навязчивая мысль «Как он там сейчас?».

Я на автомате проверяю соцсети, пока жду прогрева двигателя, и взглядом натыкаюсь в ленте на ещё одно фото явно нетрезвого Хадсона с какой-то девушкой. Она развязно целует его в шею, засунув руки ему под футболку, пока он обнимает её с пьяной счастливой улыбкой.

Почему не я? Вот что на самом деле вертится в моём сознании. Что во мне не так, если я не смогла ему помочь? Если Чейз не увидел во мне в итоге того человека, который может быть рядом с ним, как говорится, «и в горе, и в радости, и в болезни, и в здравии». Неужели вся эта наркота и тусовки действительно настолько круче того, что было между нами?

Мысль становится навязчивой, и после минутного раздумья я не выдерживаю и открываю список контактов, выбирая нужный. Время половина 6 утра. Шанс того, что Хадсон ответит — практически равен нулю, потому что он либо ещё где-то тусит, либо уже отсыпается на отходах.

Я жду пять гудков и уже хочу завершить вызов, коря себя за эту тупую идею, когда на другом конце провода раздаётся удивлённое:

— Птичка...?

У Чейза хриплый, но не заспанный голос, и это действительно он. Я не слышала его уже около 3 недель. Меня накрывает воспоминаниями и разъёбывает с пары секунд. На глазах тут же выступают слёзы, и внутри всё сжимается так, что я не могу заставить себя издать ни звука.

Он терпеливо ждёт, зная, что звоню я. Вслушивается в моё рваное дыхание и, судя по шорохам, прикуривает себе сигарету. Или не сигарету.

— Всё в порядке, — мягко успокаивает он.

Это вызывает у меня нервный смешок и выводит из ступора. Вообще не знаю, зачем позвонила ему, но помню, что последняя осознанная мысль в моей голове: «Вот же ублюдок».

А сейчас я сижу здесь и вместо того, чтобы закатить ему истерику, вот-вот готова отчаянно разреветься от одного только звука его голоса и простить ему всё на свете. Все нарушенные обещания, всех этих шлюшек, все фотки. «Вернись ко мне, ты мне нужен», — буквально крутится у меня на языке.

— Почему ты не спишь? — глухо спрашиваю я, с трудом вспоминая, что он сейчас находится со мной в одном часовом поясе.
— Мне тревожно.
— Паранойя? — с пониманием добавляю я, чувствуя какой-то подтекст в его словах.

Шатен красноречиво молчит, позволяя мне убедиться в своих подозрениях. Очередные наркотики не принесли желаемого кайфа, напомнив об отрицательных побочках.

— Ты ведь знаешь, что всё это лишь в твоей голове, — тихо убеждаю я, потирая глаза. — Ты не один. Всё будет в порядке.
— Прилетай ко мне, — вдруг жалобно выдыхает он.

Я покачиваю головой, хоть и знаю, что парень этого не видит. Очень легко вернуть всё назад. Сказать «Извини» и снова быть вместе. Но Хадсон был прав, говоря, что проблемы есть.

Проблемы, которые мы не можем решить, пока находимся вместе. Потому что это превращается в какое-то соревнование по типу «Кто сегодня чувствует себя хуже» и нескончаемую игру в «А ты правда меня любишь? Даже если я сделаю это... или это... или вот это?». Если я приеду к нему сейчас, ничего не изменится.

— Извини, — осекается он секунду спустя, видимо, понимая тоже самое. — Просто я чертовски по тебе соскучился.

Вспышка злости накрывает моментально, заставляя резко клацнуть челюстями и сжать руки в кулаки. На языке вертится едкое «Да, я заметила по паре фоток и десятку рассказов о твоих тусовках, насколько сильно ты по мне соскучился» или «Лучше скажи об этом своей очередной лалли, наверняка ведь сейчас проводишь ночь не один».

Но я затыкаю саму себя, не желая превращать разговор в скандал и выяснение отношений. Блять, мы же взяли чёртов перерыв, верно?

— Как ты вообще? — мягко перевожу я тему, и Хадсон насмешливо хмыкает на другом конце провода, улавливая мой манёвр.
— Пью много, — честно отвечает он.

Я выдерживаю паузу, не зная, что ответить на это очевидное замечание. В голове есть только парочка оскорблений в адрес парня.

— Думал, что будет проще, ну, знаешь, я ведь это уже делал. Но в этот раз всё гораздо хуже. Я хочу всё прекратить и говорю себе «Сегодня последний раз. Вот после концерта будет вечеринка, а потом всё — конец». Но я просто не могу остановиться.
— Тебе нужно время, — подбадриваю я его, хоть и понимаю, что это сейчас для него, как мёртвому припарка. — Чтобы мозг сам осознал, что ты достиг предела, и пора что-то менять.

— Что если я так и не смогу, не справлюсь с этим? — выпаливает Чейз.

Я различаю испуг в его тихом голосе. Невысказанное «Что если я не вернусь?» повисает в воздухе, ощутимо давя на нас обоих. Господи, всё должно было быть не так. Мне хочется отмотать время назад и начать всё сначала.

— Обычно я придерживаюсь позиции того, что нужно верить в лучшее, — негромко отвечаю я.
— Да, и ожидать худшего, — мрачно заканчивает за мной Хадсон.

Между нами возникает долгая пауза. Слова крутятся у меня на языке, миллиарды слов, но всё это не то, лишнее, напускное. Кажется, что самое важное лежит буквально под носом, какая-то волшебная фраза, которая заставит все проблемы исчезнуть. Но её нет. И в этом вся суть.

— Почему ты не спишь? — адресует он мне мой же вопрос напоследок.
— Мне неспокойно.
— Почему? — Чейз задаёт вопрос, но уже знает ответ и сам.
— Переживаю за тебя.
— Синтия больше не в состоянии тебя отвлечь?

Я замираю, едва не давясь собственным вдохом. У него абсолютно нейтральный голос, но я знаю этого парня слишком хорошо. Будь мы в одной комнате, он бы уже вовсю кричал и бил посуду.

— Откуда ты знаешь? — осторожно произношу я.
— Малыш Джош был тобой очень недоволен, — насмешливо усмехается Хадсон.
— А ты?
— Ты можешь проводить дни и тем более ночи с кем хочешь. Это твоя жизнь. Мы ведь договорились. Так что мне всё равно.

Я тут же сбрасываю звонок и со злостью откидываю телефон на сидение справа. Чёртов мудак! Заливаюсь слезами и в отчаянии бью руками о руль. Блять-блять-блять! Никогда больше ему не позвоню. Хочешь перерыв? Окей, развлекайся, как хочешь, губи свою жизнь, как только тебе вздумается.

Я собиралась ехать домой, но теперь перестраиваю маршрут и мчу по пока ещё пустому Лос-Анджелеса, подгоняемая собственной яростью и уязвлённым эго.

Я приезжаю к дому Атински . Набираю знакомый код от домофона и поднимаюсь на нужный этаж. В бардачке лежат запасные ключи от его квартиры, но я не хочу вот так вот нагло вламываться внутрь чужой собственности. Я трезвоню в дверь в это слишком раннее утро, даже не уверенная в том, находится ли парень вообще дома.

Видимо, сегодня — мой день, потому что мне везёт дважды. Пару минут спустя Джош распахивает дверь, явно с желанием отвесить кому-то пиздюлей за столь ранний визит. Но затем видит меня и останавливается, искренне удивлённый. У него уставший вид и покрасневшие глаза, но, в целом, выглядит он неплохо, а значит ещё не спал.

— Пустишь внутрь или снова начнёшь орать, обвиняя во всех грехах? — сухо спрашиваю я, сложив руки на груди.

Атински ялится в ответ и молча отходит в сторону, впуская в квартиру. Я раздеваюсь и прохожу дальше, начиная хозяйничать на его кухне, заваленной коробками из-под пиццы и пустыми бутылками. Очевидно, накануне кто-то тоже устраивал знатную тусовку. Мою две кружки, разливаю нам чай, нахожу в холодильнике остатки какого-то кекса.

Парень изумлённо наблюдает за моими действиями, остановившись посреди комнаты. Я протягиваю ему дымящуюся кружку, наконец, встречаясь с ним взглядом. Он поспешно подходит, забирая горячий напиток.

Мы рассаживаемся за кухонным столом, друг напротив друга. Я отыскиваю среди кучи всякого барахла сигареты и зажигалку. Намеренно медленно прикуриваю, ощущая на себе изучающий взгляд. Как говорится, семья села за стол — время поговорить.

— Я не спала с Синтией, — ровным тоном произношу я.

На миг Джош недоумённо хмурит брови, но потом вспоминает про свои же предъявы накануне. Кивает на автомате и обхватывает кружку двумя руками.

— Тогда что она делала вчера утром у тебя в постели? — у него такой же ровный тон, но глаза напротив пронзают меня насквозь.

Его пассивно-агрессивное спокойствие начинает давить и действовать на нервы. Мне хочется сбросить с себя весь этот фарс, встряхнуть парня и просто по-человечески поговорить. Но я кожей ощущаю его обиду и злость.

В какой-то мере, я могу понять его — он мой лучший друг. Однако, не успев вернуться домой, я нахожу утешение не в его объятиях, а в компании Синтии Паркер, с которой, по информации того же Джоша, я общаюсь только на уровне привет-пока.

— А это настолько важно?

Непонимание тут же отражается на лице Атински. Он вскидывает брови, как бы говоря «А сама как думаешь?».

— Хадсон бы это не одобрил, — мягко замечает он.
— Да, вот только я веду этот разговор не с ним, а с тобой, — холодно отрезаю я.

Парень молчит, громко прихлёбывая чаем. Я закатываю глаза, цокая про себя.

— Дело ведь не в том, кто и что делал у меня в кровати. А в том, что это была она, а не ты.

Атински вскидывает голову, устремляя на меня взгляд с ещё большей обидой. Я понимаю, что попадаю в точку. Его нервы на пределе, и мне нужно объяснить ему ситуацию как можно деликатнее, чтобы импульсивность младшего не сыграла с ним злую шутку и не добавила мне ещё больше проблем.

— Ты ведь так и не перестала с ней общаться? — криво усмехается он. — После того звонка мне, прежде чем ты вернулась к Хадсону тогда.

Я мягко покачиваю головой. Ситуация и так очевидна для него, но Джош сделает всё возможное, чтобы вытянуть из меня всю информацию, выставив при этом меня максимально виноватой. Плавали, знаем.

— Почему ты не сказала сразу? — устало вздыхает он, проходясь пальцами по волосам.
— Послушай...
— С каких пор у тебя выходит настолько легко лгать своим друзьям? — зло выплёвывает парень.

— А что бы ты сказал? — сразу огрызаюсь я. — Ситуация была бы такой же, как и с Хадсоном. Вы бы все начали раздавать мне советы, вставлять своё «Не нужно тебе этого делать».
— Ну, да, зато в случае с Чейзом мы все оказались правы! — недовольно повышает он голос, но тут же осекается.

Я молчаливо смотрю на него в упор, и он понимает, что ляпнул лишнего.

— Извини, — тихо произносит Джош. — Я не это имел в виду. Просто чувствую себя дерьмово, от этого осознания, что ты скрыла всё это. От нас. От меня!
— Я всё тебе расскажу, если ты пообещаешь, что отреагируешь нормально.
— А я когда-то реагировал ненормально?

Я красноречиво фыркаю и развожу руками, намекая на вчерашнюю сцену в своей квартире. Он в миг покрывается румянцем, глядя на меня виноватыми глазами.

— Извини, — едва разжимая губы, шепчет друг, пряча от меня глаза.

Я рассказываю ему всё без утайки. Всю историю моих взаимоотношений с Паркер за эти прошедшие два месяца. Про её чувства, про мои симпатии, про эти неловкие моменты и недосказанность, про это напряжение между нами.

Атински злится. Атински в ярости. Уже на середине моего рассказа он вскакивает со стула, начиная нервно расхаживать по комнате. Всячески материт Синтию, приговаривая мол «Бросила Хадсона, а теперь нацелилась на его девушку,молодец».

— И ты всё ещё настаиваешь на том, что вы с Хадсоном расстались, потому что он так захотел?
— Что ты имеешь в виду? — я недоумённо вскидываю брови.
— Ты хочешь Синтию, — разводит Джош руками. — Чтобы ты там ни говорила и как бы ты ни осторожничала, но ты, мать, крупно проебалась. У тебя к ней что-то есть.

— Допустим, что это так, — в защитном жесте поднимаю я руки, — просто гипотетически предположим, что ты прав. И что тогда? Я мысленно транслировала это на Чейзе, мол «Брось меня, чтобы я могла с чистой совестью прибежать к Паркер»?
— Нет, конечно, господи. Но это очевидно сыграло какую-то роль в том, что отношения между тобой и Хадсоном разладились.

Я невнятно жму плечами. Может, он зрит в корень, потому что со стороны виднее. Может, всё так и было. Но это такие тонкие материи, лезть в которые я сейчас точно не собираюсь, по крайней мере не без помощи своего психотерапевта.

— Окей, и что теперь? — робко спрашивает Атински, когда мы возвращаемся за стол, и я делюсь с ним историей про ночной визит к Паркер.
— Я не знаю.