Глава четвертая
Лиам. 10:15
Я много раз видел жестокость в разных проявлениях. Начиная от случайно вырвавшейся пощечины матери, заканчивая уличными драками. И я всегда хотел быть лучше, по крайней мере, я старался... Пока однажды, когда разбитый в кровь кулак какого-то потерянного кретина не оставил тысячу ран на моем лице – тогда я понял, что улица не терпит наблюдателей и слабаков. Ты либо играешь по её правилам, либо создаешь свои.
И я создал. Создал образ плохого, сломанного парня, чтобы меня боялись.
Я до сих пор помню выражение лица несчастного очкарика, когда мои кулаки целовали его тело. Его глаза истощали болезненное чувство опустошенности и разочарования во мне, но таковы были мои правила. Чтобы выжить – ты должен бить, и чем сильнее, тем лучше. За что? За то, что попался под ноги в самое неудачное время.
Я терпеливо заслуживал авторитет улицы и местной банды, пока однажды...
Резкий звук автомобиля громким роем прошелся в моей голове, и я заметил побледневшие костяшки пальцев. Стараясь в себе подавить дикую страсть к боям без правил и случайным дракам в каком-нибудь изжившем себя пабе, я начинаю осознавать в себе изменения, словно щупальца тьмы постепенно робеют, выпуская меня из натиска.
По дороге в старшую школу я отчаянно пыталсявыбросить мрачные мысли из своей головы, но руки так и чесались надратькому-нибудь зад. Особенно Полу. Особенно после того, как он обошелся с КристенДжеймс.
Сейчас я прекрасно понимаю, что это ненормально — иметь желание кого-нибудь покалечить, но в детстве улица меня учила, что это единственный выход. Когда-то мне доставалось просто за то, что зашел на чужую территорию или пытался подружиться с чужими людьми, а затем произошел момент, когда уже я начинал доставлять мучения другим, таким же, каким был и я пару лет назад.
Пытались ли со мной говорить мои родители? Безусловно. Пытались ли со мной говорить два психолога, к которым записали меня родители? Абсолютно. Повлияло ли это на меня — нет.
По надоедливым коридорам то и дело слонялись ученики, чуть ли не врезаясь при этом в меня, но я пытался осторожно уворачиваться. Проходя по второму этажу мимо музыкального класса, в котором часто репетировали хоровое пение для спектаклей, я вдруг неясно услышал мелодичные, немного фальшивые, ноты, которые издавало старое пианино. Сосредоточившись, я аккуратно подошёл к двери класса, стараясь послушать дальше, но при этом не выдать себя.
На минуту музыка затихла, и я уже подумал, что обнаружен, затаив дыхание, но выдохнул, когда плавная музыка вновь заиграла. Не подумайте, что я совсем потерянный человек, эта мелодия была мне знакома, но вспомнить композитора или название я не смог.
Решаюсь едва приоткрыть дверь, как увидел ровную осанку Кристен Джеймс. Она сидела почти в профиль ко мне, и её аккуратные пальцы касались клавиш так, словно они были лучшими друзьями. Волосы небрежно собраны в пучок на макушке, выбившиеся пряди спадают на плечи, отчего создается невероятный для глаз вид. Дыхание её ровное, взгляд сосредоточен на нотах, будто прямо сейчас она не просто сидит в музыкальном классе, а на большой сцене перед миллионами зрителей. Самым забавным было то, что этот большой черный инструмент, на котором она играла, был задвинут в какой-то полумрак, и, несмотря на его громоздкость, его вполне спокойно можно было не заметить.
Джеймс плавно перебирает пальцами по клавишам, доставляя мне эстетический и слуховой оргазм, но через секунду её мелодия едва сбивается и звучит криво.
— Немного грубовато, но в целом мне понравилось, — сказал я, больше приоткрывая дверь класса и облокачиваясь на косяк.
Девушка моментально повернула голову в мою сторону, сощурив глаза и с шумом фыркнула, вернувшись в изначальное положение.
— Будто ты умеешь лучше, — парировала Джеймс, отвлекая своё внимание на нотную книжку, которая лежала на её коленях.
Я вальяжно подошел ближе, встал слева от неё и облокотился одной рукой об пианино. Она даже не подняла на меня глаза, продолжая внимательно смотреть на ноты. Заметив её желание, чтобы я поскорее убрался отсюда, на свой страх и риск я обошел её и встал позади спины девушки. Её тело моментально напряглось, как струна на гитаре. Наклонившись к её шее, я обдал кожу Кристен холодным дыханием, чувствуя как она замерла, словно окаменела.
— Что ты делаешь? — спросила она, но её голос дрогнул, повернув слегка голову ко мне.
— Пытаюсь научить тебя играть правильно.
Я аккуратно прикоснулся губами к её обнаженной шее, оставляя невесомый поцелуй, и тело девушки покрылось мурашками. Улыбнувшись, я вытянул свои руки вперед, тем самым почти обнимая Кристен, накрывая своими ладонями руки девушки. Она едва сжалась, но не запротестовала. С помощью её пальцев, я начинал плавно передвигаться по клавишам, и звук мелодии сразу поменялся – стал более спокойный, медленный, ещё более плавный. Музыка звучала, встречаясь одновременно с нашими пальцами, и потом ещё долго не отпускала.
Она напоминала весну. Первая ассоциация была именно со звонкой капелью, мелкими-мелкими ручьями, которые бежали, собирались в небольшие речки и лужи. Затем капель молчала, зато на первый план выходил ветер, шум деревьев, звук жизни, которая расцветает в этот период. На какой-то миг все замедляется, и не слышишь ничего, кроме этой звучащей мелодии и девушки, которая сидит совсем близко.
Никто из нас не говорил ни слова, за нас всё сказала музыка.
***
Кристен. 11:50. Ранее.
Меня принесли в школьную процедурную, такую длинную комнату с одной койкой, окруженными полупрозрачной занавеской. Только этого мне не хватало. Ненавижу, когда меня начинают жалеть, а сейчас чуть ли не вся школа станет жужжать об этом. Справа у стены находился небольшой стол, за которым сидела женщина. Мысли потихоньку превращались из густой массы в твердое тело. Мое сознание приходило в норму: я уже могла различать предметы. Я слышала несколько голосов в комнате. Я не могу разглядеть Лиама. Где он? Здесь ли? Я кричу же, кричу, услышь.
— Лиам, — слабо выговариваю, надеясь, что он где-то рядом. Пауза. Тишина. Лиама нет, видимо, он отлучился или ушел подышать воздухом. Я не стала открывать глаза, потому что мое сознание ещё немного было как в тумане. Через несколько секунд, дернувшись, я почувствовала, что к моей ладони прикасаются чьи-то теплые и осторожные пальцы и слабо, тихонько, незаметно, начинают переплетаться с моими.
— Всё хорошо, тебе нужно отдохнуть, — слышу тихий бархатный голос почти над ухом и распахиваю глаза. Он сидел на краю моей больничной койки, с усталостью и тревожностью изучая меня.
Медсестра с доктором засуетились: смерили мне давлении, и выдали по две таблетки, которые мне предстояло выпить позже, хотя я пыталась их заверить, что чувствую себя в порядке. Ненавижу таблетки.
— Пей! — строго приказала медсестра и с шумом поставила на тумбочку стакан с водой.
От её взгляда мне стало не по себе: она словно говорила мне, что ей надоело тискаться с теми, кто не желает выполнять условия доктора. Но я все равно не желала пить эту лекарственную ерунду, мне правда лучше. Медсестра сверлила меня обжигающим взглядом: она ждала, пока я засуну таблетки в рот. Я виновато отвела глаза, посмотрев в дальний угол, а затем неохотно взяла таблетки и отправила в рот, запив водой. Честно, признаюсь, я лишь сделала вид, что приняла это: я положила таблетки под язык, и ждала повода выплюнуть их. Во рту резко начинало все жечь и неприятная горечь обжигала мой язык.
— Вот и умница! — натянуто улыбнулась медсестра и, развернувшись, занялась своими делами возле рабочего стола.
Я тут же выплюнула таблетки в ладонь, сделав вид, что кашляю, и, сжав их в кулак, выбросила их под койку. Во рту горчило от таблеток, и я поспешила отхлебнуть из стакана оставшуюся воду.
Поймав коварный взгляд парня, я шепотом приложила палец в губам и шикнула, растягивая губы в улыбке. Мне сделали рентген головного мозга. Хотя я говорила докторам, что всё со мной в порядке. Никакого сотрясения. Все отлично.
Я пыталась удобно устроиться на койке, хотя это было довольно сложно: она издавала ужасный скрип. Тошнотворный запах лекарств отравлял мне ноздри. Воздуха! Воздуха!
Я попыталась ни на чем не сосредотачиваться, особенно на том, как доктор, разговаривая с медсестрой, пытался что-то еще назначить мне.
— Джеймс, — позвал меня голос Лиама, отвлекая внимание на себя. Он встал, собираясь уходить. — Какая твоя самая главная мечта?
— Быть счастливой и приобрести всю классическую литературу в старом издании.
Взгляд парня едва смягчился, но весь его вид говорил, что он еле-еле сдерживается от смешка, что меня немного расстроило.
— Серьезно? Такая простая наивность? — Он едва сдерживался от смеха.
Я закатила глаза, отвернув голову в другую сторону, указывая при этом жестом на дверь выхода. Ненавижу, когда люди так поступают: сначала спрашивают о чем-то сокровенном, а затем пытаются сдержать смех, обесценивая тем самым желания другого.
— Куда мне до твоих планов по захвату мира, Аккерман, — съязвила я, хотя нужно было совсем промолчать. — Мне нужно отдохнуть.
Он что-то хмыкнул себе под нос, потоптался на месте ещё пару секунд и покинул помещение, не получив от меня больше каких-то реакции.
Возможно, он и не собирался меня задевать или обижать, и это просто часть его — реагировать негативно на то, что отличается от его самого. Но если он всерьёз задумывается о нашей дружбе или общении, Лиаму явно следует сбавить обороты и научиться слушать других, уважая не только их желания, но и допустимые нормы.
Через пару часов ко мне забежала впопыхах растрепанная Дакота, отчего я вздрогнула и едва не свалилась с кровати.
— Боже, Дакота!
— Прости-прости-прости, — отдышавшись, сказала она. Девушка порхнула ко мне, усаживаясь на то же место, где сидел Лиам. — Как диагноз?
— Со мной всё в порядке, но уйти не дают! — пожаловалась я.
— Ты здорово всех напугала.
Тут в процедурный кабинет вошел доктор, и я заметила, как у Дакоты чуть челюсть не отвисла: она смотрела на него, не отводя глаз.Он был молод, светловолос и красивее любой кинозвезды.
— Итак, мисс Эвердин, как вы себя чувствуете? — спросил он, затем включил световой щит у изголовья моей койки. Я на несколько секунд зажмурила глаза. — Рентген показывал, что всё в норме, — одобрительно проговорил он, не дождавшись моего ответа, чуть улыбнувшись.
Холодные пальца доктора осторожно ощупывали мою голову. У меня мурашки пробежали от ледяных прикосновении. Он осторожно коснулся виска и я поморщилась, едва отпрянув.
— Мисс Эвердин, ваш отец ждет вас во дворе школы, — сказал доктор, закончив осмотр.
— Но мне лучше, — запротестовала я. — Я могу остаться в школе?
— Лучше дома, — отчеканил доктор, словно не слышал мои просьбы. — Но если закружиться голова или ухудшиться зрение, сразу приезжайте ко мне.
— А кто сообщил моему отцу обо мне? — спросила я, потупляя глаза на Дакоту.
Наступила тишина и я насупилась. Опуская глаза, прекрасно зная, что проиграла. Доктор покинул кабинет, а следом и медсестра: она кинула на меня презрительный взгляд. По-моему, я ей не нравлюсь. Я начала вставать с койки, но тут подключилась Дакота: она помогла мне подняться, словно я была инвалидом. Со мной все в порядке.
Нет, я не в порядке.
Когда Дакота собирала мои принадлежности, я заметила небольшую толпу у двери кабинета, видимо, местные зеваки. Почему всем так интересно не тронулась ли я головой? Толпа выдохнула, увидев меня, пропуская к выходу. В эту секунду мне захотелось провалиться сквозь землю.
— До скорого, — помахала я рукой Дакоте и выбежала во двор.
Снег уже полностью уложился, но среди белого пейзажа, я разглядела знакомую машину. Двери машины открылись и из неё вылетел отец, а следом мама. Я к ним в надежде, что никто этого не увидит, как заботливые родители сюсюкаются со взрослой дочерью. Я быстро миновала ворота школы, и в меня бросилась мама с объятиями.
— Мам, мам, — успокаивала я её, — со мной всё хорошо.
— Что сказал доктор? — спросил отец.
— Что я порядке и могу идти домой, — вздохнула я и увидела. — Пойдемте скорее! — Мама оттиснулась от меня и села обратно в машину.
Я упала на заднее сиденье и пожелала провалиться сквозь землю.