» chapter 23
Наконец настал роковой час переезда. В первый день, когда они с мамой появились в доме, ситуация казалась весьма комичной. Они приехали после обеда в «ровере», нагруженном всем, чем угодно. Здесь были коробки с одеждой, мольберты для занятий живописью, предметы домашнего обихода, личные вещи, огромный, как воздушный шар, чемодан, набитый косметикой и продукцией для ухода за волосами, шампунями и жидким мылом для ванны, склянками с духами, спреями и диспенсерами для личной гигиены, шапочками для душа, халатами от Trussardi (пятью), фенами для профессиональных парикмахеров (двумя), щипцами для завивки волос, ножницами, расческами и массажными щетками, ручными и электрическими, зубными пастами и пастами для десен, пятьюстами флакончиками с губной помадой, кремами против морщин, одной бутылочкой с шампунем в виде Бэмби, несметным количеством кремов от солнца и после солнца, дисками для снятия макияжа, карандашами для глаз, кистями из куницы, удлинителями ресниц и тому подобным хламом, заколками всех видов и сортов, и бог знает чем еще.
Книг, разумеется, не было ни одной.
Ни Хемингуэя и Карвера, ни Верджинии Эндрюс и Сэлинджера, ни Конрада, ни Флобера, ни Достоевского, ни Чехова и Честертона.
Затаскивая в дом этот дирижабль суетности, ты спрашивал себя, догадываются ли эти две мадемуазели, что у вас с отцом было заведено мыться только на Пасху — шутка, конечно; потом, ухмыляясь, весь в поту, ты нехотя согласился, что все-таки женщинам всякие там кремы, безусловно, помогают.
Тебя веселила мысль, признайся же, что отныне твоя ванная комната будет напичкана салфетками и одеколонами с крикливыми экзотическими названиями.
Что до всего остального, мама была невыносимой, и только и делала, что командовала: «Гарри, сюда… Гарри, туда… Гарри, иди наверх… Гарри, спускайся вниз… Нет, вазу не сюда! Оставь, я сама ее отнесу!»
Папы не было, и ты, в руках Антонеллы, как послушный мячик, скакал во все стороны, из комнаты в комнату. Сельваджа смеялась. Она рада была помочь тебе и всячески старалась, чтобы мама не заставляла тебя одного бегать по всему дому.
Ты подумал, что будет нелегко ужиться с матерью и терпеть ее каждый день. И дело было даже не столько в ее тяжелом характере, сколько в том, что у нее была тенденция к гиперактивному поведению.
Под конец этого первого импровизированного этапа переезда она заявила, что забыла на старой квартире что-то очень важное, и ушла.
Вы с Сельваджей остались одни, ты дотащился до гостиной в надежде прилечь на диван и отдышаться. Но, поскольку комната представляла собой минное поле коробок и мешков, тебе пришлось отказаться от этой мысли. Ты позвал Сельваджу, но она не ответила, тогда ты поднялся на второй этаж. Ты снова позвал ее, эхо твоего голоса отскочило от потолка и в полной тишине, в какую неожиданно окунулся дом, вернулось обратно.
Тогда ты понизил голос и, как бы боясь побеспокоить кого-то, осторожно снова позвал ее. Потом ты замолчал, потому что услышал, или тебе это показалось, как она мурлычет себе под нос какую-то нежную и грустную мелодию.
Ты приблизился к ее новой комнате, как раз напротив твоей, и привычно уже заглянул в щелку приоткрытой двери.
Она разбирала свои новые приобретения, что-то развешивала в шкафу, а что-то раскладывала по ящикам комода, некоторые вещи прямо в пакетах.
Ты и твой отец годами не пользовались этой комнатой, и ты радовался, что теперь у нее появилось новое предназначение. Наблюдая за этим прекрасным существом, всецело погруженным в свои заботы, ты долго не мог решиться отвлечь ее от дела. К сожалению, знакомый неуклюжий паж, временно занявший твое место, неловко переставляя ноги, задел за дверной наличник, и она обернулась на шум, но не увидела тебя.
Она замолчала, и тишина, сменившая ее пение, сразу же разогнала ауру, которая до этого момента наполняла комнату. Тогда ты решил, что у тебя нет другого выбора, и открылся.
— Сельваджа? — позвал ты. — Это я, Гарри, можно войти?
Не дожидаясь ответа, ты открыл дверь. Она повернулась к тебе лицом и кивнула. На ней была красивая темно-синяя юбка в складку, которая при движении создавала что-то вроде окружности.
— Хочешь пить? — спросил ты. — Или есть?
Она немного подумала и покачала головой.
— Нет, спасибо, — ответила она вежливо, отводя с лица непослушную прядь волос.
— Окей. Прошу тебя, не стесняйся, будь как… Извини, это и есть твой дом, — улыбнулся ты.
— Входи, — сказала она. — Не стой в дверях. В эту комнату ты можешь заходить, когда захочешь. Тебе здесь рады.
О, разве это не были слова, которые ты ждал всю жизнь? Она приглашала тебя в свою комнату, как будто ты был желанным гостем в ее мире, в ее сердце, в ее жизни. Ты испытал огромное счастье, потому что она доверяла тебе, и ты собирался оправдать ее доверие, быть достойным такого подарка, как приглашение в ее комнату.
Ты подошел к окну и посмотрел вверх, в самую голубую голубизну сокровенного неба. Та же благодать царила и в этой комнате, полностью обновленной.
Все здесь было сделано со вкусом, в превалирующих светло-зеленых тонах. Кровать, полностью зачехленная от рамы до подголовника синей тканью, была только что куплена в магазине, удобная, двуспальная, а ты должен был по-прежнему довольствоваться старой полуторкой. «Черт возьми, ни в какое сравнение с моей древней коморкой!» — подумал ты, пряча улыбку.
— Ну, как тебе? — спросила Сельваджа, как и ты, осматриваясь по сторонам с довольным видом.
Ты сказал:
— Только правду и ничего, кроме правды?
— Да, пожалуйста.
— Я тебе завидую, — засмеялся ты. — Привилегии, которыми одаривают тебя наши родители, мне и не снились. Но, кроме шуток, отличный выбор. Даже этот стул под старину мне нравится. — И ты сел на крохотный стульчик, в подтверждение своих слов; — Знаешь, эта комната кажется в два раза светлее и больше, чем она была, когда стояла пустой.
Она улыбнулась от удовольствия и вернулась к прерванному занятию, а ты смотрел, как она укладывает свои вещи, легкие кофточки, джинсы.
Иногда какие-то вещи ей особенно нравились, и было видно, как она сияла от счастья, улыбаясь. И по какому-то магическому правилу переходности ее улыбка становилась твоей, потому что если она была довольна, то и ты был доволен, и этим было все сказано.
Она продолжала аккуратно складывать свою одежду и иногда подходила к большому, в полный рост, зеркалу слева от двери, держа в руках юбку или кофточку, прикладывала их к груди или талии и, наклонив головку, осматривала себя со всех сторон. Потом поворачивалась к тебе и спрашивала твое мнение.
Увы, в твоих глазах любая тряпка на ней выглядела шедевром, тебе нравилось все, и нравилось искренне; даже если бы ты силился искать изъяны, то все равно от тебя было бы мало толку.
Сорок минут спустя вернулась ваша мать. Ее голос донесся с первого этажа. Она искала тебя. Настойчиво. Помнишь, ты испустил звук, похожий на хныканье, а Сельваджа одновременно с тобой лишь криво ухмыльнулась. На четвертый призыв твоей матери ты крикнул: «Есть, сэр!» — и спустился вниз. Если тебе не изменяла память, мама сказала, что забыла в квартире на улице Амфитеатра одну вещь, а не двести. С чувством обреченности ты доставал из машины самые непредсказуемые дары Божии. По окончании этой неравной борьбы с пакетами и коробками из-под обуви ты под предлогом заданного на лето реферата ушел в свою комнату и оставил комиссара полиции одну, самостоятельно разбираться со своим барахлом, надеясь, что она поймет теперь, хотя бы частично, что означают слова «святой ужас».
Видеть за столом всю семью в полном составе, надеясь, что это навсегда, — это вызывало в тебе теплое чувство уюта и надежности. Даже шутки твоего отца, и рассказы о бедолагах, арестованных твоей матерью, веселили тебя.
Домашний ужин получился хорошим. Вы решили приготовить что-нибудь простенькое. Мама и Сельваджа единогласно постановили, что ты и кухня ни в коем разе не предназначены друг для друга, хотя непонятно, откуда у них была такая уверенность. Ты лишь помогал накрывать на стол, пока мама и Сельваджа последними штрихами, по-женски, придавали атмосфере особый уют, снижая интенсивность равнодушных галогенов и зажигая волнующие восковые свечи.
Помнишь, ты поставил старый диск прекрасного генуезского барда, который так нравился маме, и, вернувшись с работы, отец обнаружил этот приятный и для него сюрприз.
Ты уже не помнил, когда так хорошо ужинал в последний раз, хотя перед ужином у тебя совсем не было аппетита. Может быть, потому, что блюда, приготовленные твоей матерью, оказались самыми вкусными в мире, или потому, что ты увидел, как Сельваджа хлопочет, готовя первое, но ты, мой дорогой Гарри, поглощал все, с завидным аппетитом.
— Это был самый лучший и самый веселый ужин в моей жизни! — сказал ты отцу, поднимая бокал с белым вином, и твоей матери тоже, конечно.
Ты был так счастлив снова находиться в кругу семьи, которую злая судьба отняла у тебя на долгие годы. Ты был полон жизненной энергии от сознания того, что Сельваджа была рядом с тобой. Та, которая легко усмиряла твои мысли и наполняла сердце радостью, прежде не испытываемой, чистой, тихой, насыщенной.
За столом ты был беззаботно весел, так что даже смог поведать несколько смешных историй, случившихся во время коротких каникул.
В самом разгаре ужина, когда большинство шуток были уже позади, вы снова попробовали старые игры ногами. Будем говорить напрямик: ты пленил ее, теперь она была в ловушке и не могла двигаться. В глубине души ты ликовал, потому что у нее не было никакой возможности обмануть тебя, как тогда в ресторане, как она ни пыталась вырваться — ты в этом не сомневался? — а пробовала она дважды. Но в конце концов, побежденная, она вынуждена была сдаться тебе на милось и позволить этот интимный контакт. До самого конца ужина, ты же знаешь, вы больше не двигались, лишь обменивались многозначительными взглядами всякий раз, как ваши родители тонули в пучине тех детских разговоров, какие обычно бывают у взрослых.
Остаток вечера ваши родители провели на кухне, вернее, они под каким-то предлогом отправили вас вон и закрыли дверь.
Ты вовсе не расстроился из-за этого, тем более что с Сельваджей вы теперь могли спокойно насладиться вечером, и никто вам не мешал. Пока твоя сестра готовила себе настой ромашки, ты перебрался в гостиную. Она последовала за тобой. Вы сидели на диване и смотрели телевизор, хотя там не показывали ничего интересного. Потом ты обнял Сельваджу, восхитительно порывистую, какой она хотела казаться в тот момент, и попросил ее обещать, что однажды она приготовит ужин только для тебя.
Она обещала и, смеясь, поцеловала тебя в щеку. Вы сильнее прижались друг к другу, легонько целуясь в губы, но не поддаваясь тому безумству, которое овладело вами в прошлый раз.
Вы никогда не говорили о вашей особенной связи, с тех пор как она извинилась перед тобой после первого поцелуя. Вы лишь поплыли по течению, принимая все как есть и не заботясь о последствиях. В конце концов, разве вы не были просто любящими братом и сестрой?
Слишком любящими?
Да.
Конечно.
Но до этого лишка — откровенно выставленный напоказ, он мог бы стать чем-то вроде охранной грамоты вашего греха — вам не было никакого дела, точнее Сельвадже, казалось, все было по фигу. А ты, выбрав самый простой путь, приспособился к этому мнимому пофигизму: пустить все на самотек, не слишком напрягаясь, избегая, по возможности, чувства вины. Так обстояло дело, когда ты безгранично любил ее не как брат. Что до остального, ты не был уверен в подлинности ее чувств по отношению к тебе, но пока у тебя была возможность наслаждаться ее компанией, пить из этой чаши сладостный напиток, для тебя это не имело значения, ты принял бы все.