Пролог
Хайриниссó разглядывала разноцветные бумажки. Несмотря на всю их яркость, краски на агитационном плакате были слишком ядовитые, они неровно покрывали поверхность бумаги. Красный так вообще выглядел уже выцветшим, хотя покрытие сделали только что. Самым крупным планом был нарисован смуглый солдат монголоидной расы в красной рубахе с тугим поясом и чёрной папайке, на которой криво была вышита — или нарисована, — надпись "Судак" с двумя белоснежными якорями по бокам. Чуть поодаль от него стоял другой — тоже в красной рубахе, но без головного убора. Славянин. Смуглым он не был, но явно загорел. Возможно, пахал на полях где-то на окраинах Волгограда жарким летом. А жаркое ли лето в Волгограде? Хайриниссо не знала. Так или иначе, оба солдата радовались, славянин крепко сжал плечо брата по оружию. Праздновали будто победу. В которую молодая женщина не верила.
Таких плакатов было много. Люди разных рас и даже киберлюди, и андроиды улыбались друг другу и воодушевляюще смотрели куда-то вдаль. На юг, скорее всего. Однако все они — и даже все те же андроиды с мутантами, — были одной национальности. Все они были людьми или нелюдями, но советскими. Одной крови. Одной беды.
Снизу плаката по стандарту из некрасивой желто-зеленой краски были не менее воодушевляющие надписи: "Помоги брату перестать бояться", "Спаси будущее своих детей", "Мы вернём Юг на нашу Родину". Раньше в конце обязательно добавляли сразу несколько восклицательных знаков — тоже для пущей мотивации. Однако после того, как Нацгвардия активнее выслеживала с последующей поимкой и расстрелом повстанцев из Золотого пути, то директор подпольной типографии ужесточил правила съема фабрики, где и работала раньше Хайриниссо. Теперь повстанцам приходилось платить не только за каждую единицу продукции, но и за каждый символ сверху. Вот и получались надписи порой даже забавные, без запятых и столь важных для народа восклицательных знаков, которые имели действительно впечатляющую силу. Они укрепляли веру.
Впрочем, так героиня и встретила Золотой путь. Он сам нашёл её и поманил, как и всех других отчаявшихся.
Однако жизнь внутри штата повстанцев была совсем другой, чем на агитационной продукции. Конечно, были ребята хорошие, сильные духом, которые понимали, что всех членов объединяет одна трагедия и нет смысла играть в нелепые дележки. Но были и те, кто до сих пор употребляли в своём лексиконе "хач", "чурка" или, например, "хохол".
— Эй, Нúсса, чего понурая такая? — Славик имя девушки запомнить никак не мог, хотя старался очень. Вот она и разрешила сокращать его, хотя даже с ударением в имени, где всего две гласные паренёк умудрялся вечно ошибаться.
— Ничего.
Юноша смачно прокусил яблоко. Ниссó поморщилась. Столько лет она уже работает на этой типографии, столько дней провела в этом зале, но никак не могла понять, как можно тут есть. Возможно, все дело в том, что она провела здесь слишком много времени.
Комната была пропитана резким запахом краски. Он был такой сильный, что от него становилось дурно, если не выходить проветриваться каждые пару часов хотя бы на минут пятнадцать. Казалось, что эта вонь клубами витает в воздухе, разноцветной взрывной пыльцой. Стоило попасть в помещение блоку чистой бумаги, которая пахла, кстати, отнюдь не хвойными лесами, так сразу же она моментально пропитывалась этим едким запахом. Эти плакаты, как считал Славик, можно было использовать, как биологическое оружие.
Учитывая, что комнатка была всего четыре квадратных метра, в которой умещались небольшой печатающий аппарат и старый деревянный стул с кривыми ножками, который норовил вот-вот свалиться, то давление ароматов оказывало не только физиологическое воздействие, но и психологическое.
— Нисс, — протянул Славик. — А Нисс.
— Чего тебе?
— Скоро мы вернём твоих парней, не переживай. Чуть-чуть осталось. Представь лучше, как они подросли. Выше тебя стали, наверно.
Хайриниссо нравился оптимизм во Славе. Она-то всего лишь плакаты печатала, а он их развешивал. Девушка видела, как после каждой вылазки кто-то из отряда пропаганды не возвращался. Вскоре это стало даже своеобразной традицией — обязательно должен кто-то умереть. За идею. Без этого никак. Ритуал. Только вот молоденькие юноши и девушки, совсем не показывая, каждый раз внутри переживали: над кем следующим будет произведен ритуал жертвоприношения?
Ниссо стало жалко Славика. Она тяжело вздохнула.
— Как ты можешь есть здесь, Слав? Тебя не тошнит?
Парень недоуменно покосился на нее и вновь впился зубами в хрустящую корочку яблока.
— Не-а, мне нормально.
— У меня вот от этой работы кусок хлеба в рот не лезет. Может, тут радиация или типа того. У меня и волосы страшно лезут, кожа сухой стала, ногти слоятся.
— Тебе плохо, потому что кальция не хватает. Опять же, потому что не ешь. А не ешь, потому что плохо. Хреново быть тобой, Нисса.
Женщина фыркнула. Славик продолжил.
— А я привык есть, что попало и где попало. Все детство провел на окраинах Омска у дяди Юры. Уж там-то было что-то похуже радиации, поверь, — они оба захихикали. — Зато куры там мутировали на ура. Огромные были, здоровые, как индейки! Сбить с ног могли! Эх, давно мяса я не ел.
— Я тоже.
Монотонный шум печатающего аппарата Хайри не слышала уже — привыкла. Хотя всякие посетители ее крошечного ада размером в четыре квадратных метра и с одним сомнительным стулом жаловались на скрежет и неприятный шум машинки. Долго находиться здесь не могли. А девушке было спокойно, прислушалась. Иногда даже отличала разговоры в гуле. Отвечала.
— Нисс, — Славик лукаво навалился на спинку стула, на котором она сидела, — скажи честно, тебя реально устраивает то, что ты здесь тухнешь?
Хайрú рассмеялась.
— Скажи, а кого в нашей стране жизнь тухлая устраивает? Я смирилась.
— Хочешь один раз попробовать с нами сгонять? В смысле, поразвешивать их? Пойдём по деревням, там безопасников и солдат мало. Тихо будет.
Ниссо напряглась. Никогда Славик не звал ее раньше. Ей осталось всего ничего, чтобы дождаться освобождения сыновей, она не хотела рисковать тремя годами ожидания, которые были для нее хуже любого ада. С чего бы повстанцу звать ее с собой?
— Я не могу. Печатать надо.
— Да отдай Варьке машинку. Или той же Сельби.
— Они девочки маленькие еще.
— Да с такой тарахтелкой младенец даже справится.
— Опасно им здесь долго находиться, — Ниссо тихо добавила, — нерожавшие еще.
— Ну, наплодят мутантиков, у нас и таких принимают.
Хайриниссо сжала кулаки. Жалела, что завела разговор с парнем. Лучше бы промолчала, он рано или поздно ушел бы восвояси.
— У вас там, что ли, людей совсем не хватает?
— Да дело не в этом. Я тебя хочу вывести на воздух свежий. Ты же сколько месяцев уже за территорию фабрики не выходила. Ты хоть помнишь что там, за высоким забором с проволокой?
Девушка притихла и закусила губу. А что там? Трава, наверное. Зеленая ли? Не факт, тоже от химикатов потемнела, скорее всего. А кроме травы что? Неужели разрушенные здания, служившие муляжом и прикрытием для типографии, снесли полностью? Не может быть. Значит, они остались. Трава и бетонные голые стены.
Но хотелось увидеть матери хотя бы их. Хоть что-то, кроме кирпичных потрескавшихся стен ее спальни и этой комнаты. Сердце заныло в груди. Хайри поднесла указательный палец к губам и стала грызть кутикулу.
Славик, глядя на эмоциональную переменчивость собеседницы, медленно улыбнулся.
— Ну так что? Пойдешь?
Ниссо бросила взгляд на тусклую форточку. Стекло было у нее таким мутным, что через него едва пробивался солнечный свет. Крошечная лампочка на потолке и торчащие вокруг нее провода столько времени заменяли ей солнце. К плохому невозможно привыкнуть до конца.
— Нет.