Социально одобренная
Николь
Прошёл целый год со смерти дяди Серёжи.
Ровно год — а внутри будто ни дня не прошло.
Я стою у его могилы и думаю не о времени. Думаю о голосе. О том, как мы пели, как он смеялся. Как мы ездили на машине — без плана, без страха, без этого вечного напряжения в груди.
После того письма стало ясно: защищать себя придётся самой.
Не ждать.
Не надеяться.
Не верить.
Улыбаться — да. Смеяться — тоже.
Пусть думают, что я сильная. Так безопаснее.
Я кладу на могилу две розы.
— Спасибо тебе за те слова, дядь Серёж, — говорю тихо. — Они до сих пор держат.
Я разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь.
Сажусь в машину брата, хлопаю дверью резче, чем собиралась.
— Всё в норме? — спрашивает он.
— Угу, — отвечаю я и сразу отворачиваюсь к окну.
— Поехали.
На это я просто киваю. Машина заводится, и мы выезжаем.
Я хотела ещё немного погрустить. Просто побыть в этом. Может, заехать и съесть какое-нибудь мороженое — хотя на дворе январь, но это вообще не аргумент. Я просто хотела мороженое.
Но все мысли резко обрывает Дамиан.
— Ты в курсе, что завтра мы едем в гости к нашему партнёру? — говорит он.
— Как так? Завтра Новый год.
— Отцу всё равно.
— Ну едьте, — бросаю я. — Я тут при чём? Я буду отмечать с девочками.
— Он пригласил всю семью. И, думаю, отец будет не в духе, когда узнает, что ты не хочешь ехать.
— М-м-м... — мычу я. — Он уже задрал. Хорошо.
Я злюсь. Потому что месяц назад мы с девчонками договорились отмечать вместе.
— Хотел предупредить ещё кое о чём, — он бросает на меня короткий взгляд.— Завтра там будут очень влиятельные гости. Плюс наши партнёры. Ты можешь... немного помалкивать? Не сказать ничего лишнего.
— Да ладно тебе, братик, — усмехаюсь я. — Просто так и скажи, что тебе надоел голос твоей сестрицы, вот и всё.
— Николь, я серьёзно. Завтрашний день действительно серьёзный, — он делает паузу. — Ты меня поняла?
— Да, сэр, — прикладываю ладонь ко лбу. — Тише воды, ниже травы.
— Отлично. Надеюсь, завтра всё так и пройдёт.
***
— НИКОЛЬ, ГДЕ ЧЁРТОВА ПОМАДА?! — орёт мама из ванной на первом этаже.
— НЕ ЗНАЮЮЮЮ! — ору я в ответ из своей спальни, параллельно докрашивая этой самой помадой губы и откатываясь на кресле назад.
Встаю, выхожу в коридор, где висит зеркало.
Из отражения на меня смотрит девушка. В платье.
Оно облегает фигуру. Закрытая горловина придаёт образу аристократичность, а отсутствие рукавов делает силуэт хрупким, вытянутым. Платье не длинное, но к нему идут длинные струящиеся элементы ткани, ниспадающие вниз — они добавляют образу драмы. Много драмы. Почти как в моей жизни.
Ткань гладкая, плотная.
Причёска — на скорую руку, но красивая: волосы собраны в пучок, не строгий, потому что пару прядей выбилось. Лёгкий хаос.
Мне нравится. Хотя... почему только на голове? Внутри у меня он тоже вполне официальный.
Туфли — тонкие босоножки на каблуке. Лёгкие, подчёркивающие образ.
Макияж подчёркивает чистую кожу, которую я так усердно добивалась. Небольшой блеск, и главная изюминка — помада.
Не ярко-красная.
Нежно-коричневая.
Такая, будто с этих губ ну никак не может сорваться что-то резкое или грубое.
Пусть так и думают.
Я натягиваю улыбку, пытаясь показать хоть каплю жизни.
Но её нет.
Платье лишь скрывает уродство этого тела, а улыбка — защищает этот секрет.
Я возвращаюсь в комнату, надеваю ещё пару украшений и пшикаю духи. Несколько раз.
Аромат разлетается — молочный шоколад, сладкий, с орехами. Такой, который хочется съесть.
К образу он подходит идеально.
Беру помаду, которую так отчаянно ищет мама, и спускаюсь вниз. Подхожу к открытой ванной, облокачиваюсь на дверную раму и наблюдаю, как она заливает лаком только что сделанные кудряшки.
Она в чёрном платье. Для своих лет выглядит слишком хорошо. Подозрительно хорошо.
— Её искала? — говорю я и протягиваю помаду.
Она вздрагивает.
— Господи, Николь, не пугай так! — затем смотрит на помаду. — Да, её. Но уже не надо, я накрасила красной.
— Окей, — пожимаю плечами.
Разворачиваюсь и иду к выходу, громко стуча каблуками
— Стоять, — слышу сзади.
Я останавливаюсь и медленно поворачиваюсь.
— Ты что, в этом платье будешь?
— Ну да, — киваю.
— Пошла переоделась. Это платье тебе не идёт. Бока видны, и руки у тебя не из худых. Надень лучше то чёрное, которое я тебе купила.
— Которое как мешок?
— Оно не как мешок.
— Да-да, — киваю я. — Просто мешок.
Разворачиваюсь.
— Переодеваться не буду. А ты лучше поторопись, а то мы уедем без тебя. И будешь ты чапать под снегом, а макияж сотрётся, — улыбаюсь. — Жалко же старания.
— Нахалка! Ты понимаешь, с кем ты так разговариваешь?! Я сказала — пошла переоделась!
— И не подумаю, мать, — бросаю через плечо. — Лучше бы ты думала, что дочке говоришь.
Я иду на кухню. Там сидит Дамиан, а Алла Степановна помогает ему завязать галстук.
— Дамиан, — говорю я, — мне уже заранее жалко твою будущую жену.
Он лишь улыбается. Спокойно. Мудро. Как человек, который всё понял и смирился.
— Ты уже собрана? — он осматривает мой образ.
— Ага.
— Ты уверена, что поедешь в этом?
— Ну да. А что?
— Ничего, — вздыхает он.
Так, будто только что отпахал смену на стройке. В одиночку. Без перерыва.
Слышу, как отец заходит в дом.
Шаги ровные. Тяжёлые. Такие, после которых в доме будто становится меньше воздуха.
— Вы скоро? — бросает он.
— Папуля, — я подлетаю к нему, едва не спотыкаясь. — А я точно нужна там?
И, не давая ему ответить:
— Просто у Ульяны девочки, гирлянды, нормальный Новый год. Без... дипломатии.
Он медленно снимает перчатки. Аккуратно. Как человек, который никуда не спешит.
— Николь, — говорит он спокойно. — Ты поедешь.
— А если я вдруг испорчу атмосферу? — улыбаюсь. — Я могу. Это мой скрытый талант.
Он смотрит на меня сверху вниз. Взгляд пустой, оценивающий.
— Ты не испортишь, — отвечает он. — Ты будешь такой, какой скажут.
Пауза.
— О, — киваю. — То есть сюрпризов не будет. Как жаль, я так старалась.
— Я не шучу, — говорит он тише.
— А я — да, — легко отвечаю. — Иначе будет совсем скучно.
Он делает шаг ко мне. Близко. Слишком.
— Николь, — произносит он ровно. — Ты часть семьи. А семья делает то, что нужно.
Я наклоняю голову, разглядывая его.
— Интересное у нас определение семьи, — улыбаюсь. — Функциональное. Почти как бытовая техника. Главное — вовремя включить.
Его челюсть едва заметно напрягается.
— Ты поедешь, — повторяет он. — И не будешь выделяться.
— Отлично, — киваю. — Я вообще планировала слиться с интерьером. Если что — скажите гостям, что я антиквариат. Трогать нельзя.
— Николь.
— Всё-всё, — поднимаю руки. — Поняла. Я буду тихой. Послушной. Социально одобренной.
Делаю шаг назад и добавляю с улыбкой:
— Но предупреждаю: если меня долго держать в углу, я начинаю думать. А это уже риск.
Он смотрит сквозь меня.
— Через пять минут выезжаем.
— Принято, — отвечаю. — Я уложусь. Я всегда укладываюсь.
Я разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь.
Шутки остаются со мной — потому что если я их оставлю, он победит слишком быстро.
Я быстро накидываю шубу — и можно идти в эту тихую, стерильную атмосферу.
Хотя могла бы быть с подругами. С живыми людьми.
Мама тоже надевает шубу.
— В том чёрном тебе было намного лучше, — бросает она.
— Ага, — киваю. — Лучше всего мне было бы вообще никуда не ехать.
Я иду к машине, сажусь на заднее сиденье. Рядом — мама.
На переднем — отец. За рулём сегодня Дамиан.
Мы выезжаем.
Мама смотрит в окно.
Отец перечитывает какие-то бумаги, будто мы не едем праздновать Новый год, а на казнь.
Дамиан сосредоточен на дороге.
А я...
А я не могу сидеть на попе ровно.
— Ну вы хотя бы музыку включите, — вздыхаю. — Так же сдохнуть можно от скуки.
— Что за слова, — шикает мама.
— Я ещё похуже знаю. Сказать? — поворачиваюсь к ней.
— Нет, — говорит Дамиан с водительского.
— Тогда включи мне Let It Go.
Дамиан тяжело вздыхает, как человек, который уже понял, что сопротивляться бессмысленно, и включает блютуз.
— Подключайся, — говорит он.
Я замираю.
Неужели?
Правда разрешают включить мой плейлист?
Это что, новый уровень доверия? Или всем просто уже всё равно?
— Хорошо, — быстро соглашаюсь.
Нахожу телефон, палец уверенно нажимает «play».
Начинается концерт.
Наконец-то.
Я подпеваю. С чувством. С выражением. С душой.
Минут через десять:
— Да заткнись ты уже, — не выдерживает мама.
— Ты не понимаешь, — улыбаюсь. — Если я заткнусь, я начну высказываться людям вокруг там. А это хуже.
Делаю паузу.
— Дай мне выговориться сейчас — и, возможно, никто не пострадает.
Поворачиваюсь к отцу:
— Да, пап?
Он даже не поднимает головы от бумаг.
— Пусть поёт, — говорит спокойно.
Мама закатывает глаза.
А я пою дальше.Потому что если мне не дают выбор — я хотя бы выберу саундтрек.