Пауза перед исчезновением
Николь 17
Заехав в ресторанчик, я сразу почувствовала уют — он маленький, укромный, но каким-то образом мне здесь нравилось. Вход был украшен зеленью, дверь тихо открывалась с мелодичным звонком, а внутри нас встречали два администратора, аккуратно стоявшие у входа.
— Добрый вечер! — сказала одна, улыбаясь, — пройдёмте, я вас проведу.
Мы последовали за ней, и мне показалось, что она сразу узнала меня. Она быстро заворачивает за угол, хватает два меню и находит нам укромный столик. Мы садимся напротив друг друга. Она кладёт меню возле каждого из нас, кивает и уходит.
— Давно я тут не был, — говорит он, открывая меню, будто боится, что страницы оживут.
— Та-а-ак... — отвечаю я, открывая своё меню, — забавно... — читаю названия блюд и их цены. — Твой кошелёк готов к таким растратам? — подмигиваю.
Он поднимает глаза на меня. Я не удержалась и заглянула в его меню.
— Дядь Серёж, — говорю я, — вы, наверное, переверните страничку с логотипом.
Я сама переворачиваю страницу. Он быстро пробегает глазами цены и внезапно начинает кашлять. Это замечает администратор и мгновенно ставит рядом стакан воды.
— Спасибо, — говорю я, и она сразу уходит.
Он берёт стакан и делает первый глоток. Я, не выдержав, поддразниваю:
— Дядь Серёж, смотрите, и за это денюжку снимут.
— Та ладно, — улыбается он, — оплачу.
Но тут же делает недовольное лицо, и каждый раз, когда он смотрит на цены, закатывает глаза. Пауза. Ещё один взгляд. Ещё один закат глаз. Видно же делает специально.
— Знаешь, — говорит он спокойно, — мне всегда нравилось, как рестораны с хорошей репутацией пытаются проверить твою самооценку.
— Получается? — тихо спрашиваю я.
— Пока держусь, — отвечает он, слегка с усмешкой. — Но это блюдо уже смотрит на меня с осуждением.
— Так, я выбрала... — снова перебираю меню, — теперь точно знаю.
— Окей, — кивает он.
Почти сразу к нам подходит официант:
— Добрый вечер, меня зовут Максим, я сегодня ваш официант. Вы определились с выбором?
— Да, — говорю я. — Хочу пасту карбонару. — Листаю дальше, останавливаюсь на «Цезарь с креветками» и за напитки — надуваю губы. — Есть клубничный лимонад? — ищу глазами по меню, но не нахожу.
— Клубничный — он кивает, записывает это в телефон.
— А я буду стейк из говядины и стакан воды.
— Записал. — Он перечисляет всё, что мы заказали. Мы подтверждаем.
— Ммм... что рассказывай, — он откидывается в кресле.
— Что?
— Что с тобой случилось? — его взгляд становится серьёзным.
Всё, что я хотела забыть хотя бы на минуту, снова всплыло. Я вздыхаю, стараясь не пережить это заново.
— Да так... поссорилась кое с кем.
— «Кое с кем»? — уточняет он, и я сразу понимаю, о ком идёт речь. — С Константином? — именно так он его называл, когда я рассказывала про него.
Ком в горле не даёт мне говорить, я только киваю. Минута молчания.
— Знаешь, Николь... — начинает он медленно, будто примеряет слова, — в этом мире слабость любят. Её вынюхивают, как кровь.
Он смотрит прямо на меня — без жалости.
— Поэтому что бы ни случилось, — продолжает он, — не давай им увидеть, что тебе больно. Улыбайся. В лицо. Даже когда внутри всё рушится. Пусть думают, что ты сильнее, чем есть на самом деле. Пусть никогда не узнают, где у тебя болит. — он делает паузу, — Есть такие люди, Николь... — он лениво улыбается краешком губ, — которые однажды поверили, что если показать боль — станет легче.
Пауза. Тишина тянется вязко.
— Они рассказали. Пожаловались. Доверились. А потом поняли одну простую вещь: мир не лечит — он запоминает. И в самый неудобный момент бьёт ровно туда, где ты однажды была честной.
Он снова смотрит на меня, теперь прямо.
— Поэтому если тебе плохо — пусть это будет твоей тайной, а не их развлечением. Улыбка — это не слабость, Николь. Это броня. Самая удобная. И самая незаметная.
Он пожимает плечами, будто речь вообще ни о чём важном.
— Так вот... с тем человеком всё закончилось просто. Он больше никому не рассказывал, что ему больно. И знаешь что? Бить стало некуда. Слабость — это роскошь, которую не стоит показывать.
Мурашки проходят по всему телу, слова цепляются и вырисовываются в голове, оставаясь как шрамы.
Он смотрит на меня, будто видит не только меня.
— Николь... слушай меня внимательно. Ты сильная не просто потому, что умеешь держаться. Ты сильная, потому что способна создавать свет там, где раньше было пусто, оживлять то, что другие давно считают потерянным.
Он мягко фиксирует взгляд на моём:
— И знай одно... я всегда буду рядом. Не чтобы вести тебя, а чтобы ты знала — даже если всё вокруг давит и пытается сломать, есть кто-то, кто верит в тебя так же сильно, как ты должна верить в себя.
— Ты справишься. Ты пройдёшь через всё. И будешь сиять, несмотря ни на что.
Я смотрю прямо на него, глаза немного слизаются, потому что это задело моё сердце.
— Чего ты ревёшь? — он сразу привстает.
— Ваша речь тронуло моё сердце, — улыбаюсь я.
— Ааа... — он садится обратно, теперь уже улыбается, — ну видишь, как я умею «заливать»!
— Теперь уже поняла, — вытираю глаза, — поняла, что ты и заговорить сможешь, и стырить телефон, и расплатиться им же. Слишком быстро согласился на цены.
— Деньги не проблема, — он щёлкает пальцами.
— Тогда я закажу ещё, — поддразниваю я.
— Не надо
Мы смеёмся, и почти сразу нам приносят блюда. Я сижу, обдумываю все разговоры, всё, что он сказал про Костю. Не замечаю, как съедаю всё очень быстро.
В голове проносится: последний раз
Какой раз?
Я делаю глоток воды, которую только что принесли Дяде Серёже.
Он хмурится
— Что-то меня сушит. — говорю — Щас вернусь, — и встаю.
Подхожу к бару:
— Можно ещё стакан воды? — улыбаюсь. А после вижу туалет.
Я захожу, стараюсь не смотреть в зеркала, глаза вниз. Всё происходит быстро: кабинка закрывается, всё повторяется снова и снова. Я смываю руки, полоскаю рот, тихо выхожу.
Вернувшись, делаю ещё глоток лимонада, который не допила.
— Где ты пропала? — он уставился на меня.
— Воду просила, — отвечаю.
— Так долго?
— А ты думал, меня просто отпустят, не попросив номерок? — придумываю первое, что приходит в голову.
Он ещё пару секунд смотрит на меня так, будто чувствует, что я соврала. Не знаю как, но чувствует. У взрослых это иногда бывает — интуиция вместо доказательств.
— Ладно, — наконец говорит он и делает глоток воды. — Главное, что ты вернулась.
«Вернулась».
Смешное слово. Будто я куда‑то уходила, а не просто снова оставила часть себя в кафельной кабинке.
Мы расплачиваемся, выходим на улицу. Я иду рядом, чуть сгорбившись, руки в рукавах худи, будто можно спрятаться в ткани.
— Поехали домой? — спрашивает он, уже открывая машину.
— Угу.
Я сажусь, пристёгиваюсь. Машина трогается. Несколько минут мы едем молча, музыка играет тихо — уже не та детская, а что-то спокойное, фоном.
И тут он вдруг говорит, не глядя на меня:
— Ты знаешь... я ведь не дурак.
У меня внутри всё сжимается.
— В смысле? — стараюсь, чтобы голос звучал ровно.
— В прямом, — он пожимает плечом. — Я вижу, когда ты смеёшься по-настоящему. И когда — потому что надо.
Я отворачиваюсь к окну. Фонари расплываются.
— Но, — продолжает он спокойно, — я не буду лезть. Не сегодня. И не так.
Пауза.
— Просто знай: если однажды станет совсем тяжело — не надо быть сильной со мной. Мне можно не улыбаться.
Горло сжимает предательски быстро. Я сглатываю.
— Хорошо, — тихо отвечаю.