88 глава
Лес встретил вас тишиной.
Она была другой, не такой как на берегу, не ласковой, не убаюкивающей. Звенящей, глубокой, она висела между деревьями, как паутина, и ты шла сквозь неё, чувствуя, как нити касаются лица, путаются в волосах, тянутся за спиной. Парень не отпускал твоей руки. Его пальцы были тёплыми, спокойными, и ты цеплялась за это тепло, как за единственное, что ещё имело значение.
Деревья были высокими, старыми, их кроны смыкались над головой, пропуская лишь редкие лучи света. Ты не знала, откуда он брался, солнца не было видно, но свет просачивался сквозь листву, ложился на землю золотыми пятнами, освещал дорогу, которой, казалось, не было. Ты просто шла за ним. Шаг за шагом. Глубже в лес.
- Ты знаешь дорогу? - спросила ты. Голос звучал тихо, но в тишине леса он казался громким.
- Знаю, - ответил он.
- Ты здесь был?
- Много раз. Я искал тебя.
Ветви над головой шевелились, пропуская свет, и ты видела его лицо. Ты не помнила его, но почему-то знала каждую черту. Знать, не помня. Это было странное чувство, будто всё это время, пока ты сидела на песке и смотрела на закат, он жил внутри тебя, просто ждал, когда ты вспомнишь.
- Т/и, - позвал он. - Ты боишься?
Ты подумала. Странно, но страха не было. Только любопытство. И какая-то тихая, спокойная уверенность.
- Нет, - сказала ты. - С тобой нет.
Он сжал твою руку. Крепче, чем нужно. Будто боялся, что ты исчезнешь.
Лес становился гуще. Света было всё меньше, тени длиннее, и ты чувствовала, как воздух меняется, становится плотнее, тяжелее, будто сам лес дышал, и этот вздох ложился на плечи. Но ты не останавливалась. Ты шла.
А потом глаза закрылись сами собой.
Мир растворился, исчез, растаял, и ты оказалась в невесомости, в полной, абсолютной темноте. Ни звуков, ни света, ни боли. Только он. Ты чувствовала, как парень всё ещё держит тебя за руку. Крепко, до хруста, будто боялся, что если ослабит хватку, ты исчезнешь. Его пальцы были тёплыми, живыми, и ты цеплялась за это тепло.
Ты долго пыталась открыть глаза. Веки были тяжёлыми, будто к ним привязали груз, и каждый раз, когда ты пробовала приподнять их, они снова смыкались, не пуская свет. Словно не хотели отпускать тебя туда, где всё это было. Где была боль. Где был страх. Где был он.
А потом ты словно вынырнула с глубины.
Резко, неожиданно, всем телом. Словно кто-то выдернул тебя из тёмной, тягучей воды, в которой ты плыла так долго, что уже забыла, каково это дышать. Ты вдохнула полной грудью, так, как не дышала, кажется, никогда. Воздух обжёг лёгкие, наполнил их, вытеснил темноту, и ты открыла глаза.
Над тобой был потолок. Белый, с паутиной трещин, которые разбегались в разные стороны, как корни старых деревьев. Кое-где штукатурка осыпалась, открывая кирпичную кладку, тёплую, красноватую в утреннем свете. Потолок был высоким, и паутина висела в углах, лёгкая, почти невесомая, она колыхалась от едва уловимого сквозняка.
Ты лежала на кровати. Жёсткой, с деревянными перилами, на которых когда-то была краска, но она почти вся облупилась. Простыни были чистыми, пахли солнцем и чем-то ещё, травой, может быть, или ветром. Ты повернула голову. Слева было окно, распахнутое настежь, и в комнату вливался свежий, утренний воздух. Занавески, лёгкие, почти прозрачные, колыхались, и сквозь них было видно высокое, голубое небо с редкими облаками, которые медленно плыли куда-то на запад.
Где-то там пели птицы.
Было спокойно.
Атмосфера была такой же, как на том пляже, где ты была совсем недавно. Та же лёгкость в теле, то же отсутствие боли, то же чувство, что время здесь течёт иначе. Но здесь не было бесконечного заката. Здесь был день.
Ты села. Медленно, осторожно, ожидая, что сейчас закружится голова, потемнеет в глазах, сердце привычно кольнёт. Ничего. Голова была ясной, в глазах не плыло, а в груди стучало сердце. Оно стучало ровно, так, как не стучало, кажется, никогда. Или так, как стучало до всего этого кошмара. До гаража, до болезни, до той ночи, когда ты думала, что всё кончено.
Ты опустила ноги на пол. Он был холодным, кафельным, с мелкими трещинами, которые шли от стены к стене. Ты встала. Ноги держали. Твёрдо, уверенно, без той противной дрожи, к которой ты привыкла за последние месяцы.
Ты подошла к окну. Опустила руки на подоконник, он был широким, деревянным, с выщербленными краями. Выглянула.
Внизу суетились люди.
Обычные люди. Не монстры, не заражённые, просто люди. Кто-то разогревал еду на походной плитке, кто-то пересчитывал запасы, раскладывая консервы по коробкам. Несколько парней в форме хлопотали у грузовика, проверяли двигатель, перебрасывались короткими фразами. Женщина с длинными волосами развешивала бельё на верёвке, натянутой между деревьями. Дети бегали по траве, и их смех был таким звонким, таким живым, что у тебя перехватило дыхание.
Ты увидела Чанёна. Он стоял у входа в здание, о чём-то говорил с высоким парнем в солдатской форме. На его лице не было той усталости, которую ты помнила, он был спокоен, сосредоточен, и ты вдруг подумала, что никогда не видела его таким.
Воспоминания хлынули разом.
Пустырь. Кровь. Ису, сжимающая твою шею чёрной, пульсирующей плотью. Хёнсу, который бежал к тебе, который не успел. Темнота. Тот берег, где закат никогда не кончался. Песок. Вода. Ожидание.
А потом голос. Чей-то. Ты не помнила чей. Но он звал, и ты шла. Сквозь лес, сквозь тьму, сквозь границу, которую нельзя пересечь. Ты шла, потому что кто-то звал. Потому что не могла остаться.
Ты посмотрела на свои руки. Кожа была чистой, без шрамов, без ссадин, без той чёрной, засохшей крови, которая въелась в ладони в ту ночь.
Только на запястье красовались шрамы.
Ты не сразу их заметила.
От самой кисти, тонкими белыми линиями, поднимались рубцы. Глубокие, старые, они тянулись вверх, пересекали вены, терялись в сгибе локтя. Их было много, одни короче, другие длиннее, они переплетались, наслаивались друг на друга, создавая страшный узор.
Ты не могла отвести взгляд. Знакомая след чужой боли, теперь вырезанная на твоей коже. Ты видела такие же на руках Хёнсу. Помнила, как впервые заметила их, тогда, в гараже, когда он протянул тебе бинты. Ты не спросила, откуда они. Не решилась. Только потом, много позже, он рассказал. О том, как почти сдался. О том, как было темно. О том, как не знал, зачем просыпаться по утрам.
Эти шрамы были его историей. Его болью. Его прошлым, которое он носил на коже, как напоминание о том, что он выжил.
А теперь они были и на твоих руках.