Мёртвые мальчики из палаты 303

«Палатой» это место можно было ты назвать только с большой натяжкой.

Интерьер здесь вполне сгодится для декораций к фильму ужасов. В том смысле, что одним косметическим ремонтом такое убожество явно не исправить.

Серая штукатурка на стенах беспризорно облезла, почти везде демонстрируя дырявые пробоины, как после перестрелки крупной дробью. Дощатый пол представлял собой минное поле из заноз, а у окон под струями воздуха от сквозняка вяло барахтались выцветшие занавески.

Лариону на вид было не больше пятнадцати. И кажется, он чем-то болен. Весь тощий и обросший, острый со всех сторон. Торчащие скулы, тонкий нос, из которого тянулась канюля, подсоединенная к баллону. Темные волосы завивались, как стручковая фасоль, пряди закрывали лоб и лезли в глаза. А сами глаза были по-детски широко распахнуты. Смотрели на меня картинкой Лазурного берега с прошлогоднего календаря, висевшего на бабушкиной кухне.

Чуть менее худой, долговязый Кит отмалчивался в своем уголочке, сложив подбородок на костлявых коленках и не сводя с меня внимательного взгляда. Ларион тем временем продолжал:

— Слава тебе господи, очнулся! Я-то уж думал, что ты помрешь, и мне до конца жизни придется болтать только с этим невротиком, — он указал на Кита. — Гора с плеч, ничего не скажешь! Ты откуда сам? Выпускаешься в этом году? — не дожидаясь моего ответа, он снова заговорил. — Кстати, надеюсь, радио тебя не сильно достает. Но даже если достает, то советую привыкнуть, а еще лучше — учиться получать удовольствие. Потому что мы все равно его не выключаем. Н-и-к-о-к-д-а.

Последовавшую тишину действительно прерывал оперный мотив, доносящийся из радио, позже к нему прибавились звуки моего частого дыхания через рот.

Идеальное музыкальное сопровождение к надвигающейся панике. И если бы я только мог, то обязательно заорал бы во всю мочь.

— Я так понимаю, мое имя вы уже знаете, — догадался я.

— Ты спрашиваешь, знаем ли мы имя человека, которого достали чуть ли не с того света? Конечно, знаем, у нас же есть манеры. Ты, кстати, сам нам его сказал перед тем, как отрубиться. Пока что коматоз тебе больше к лицу.

Щелк, щелк, щелк.

У меня вдруг начало сводить зубы — это Кит начал хрустеть каждой из фаланг пальцев левой руки. Когда он перешел к правой, я заметил, что оба запястья у него были плотно перебинтованы. Может, это такой эквивалент украшений среди Овощей?

— Как долго я был...в отключке?

— Три дня и три ночи, — с математической точностью ответил Ларион. — Тютелька в тютельку как по Библии.

— При чем тут Библия?

— Книгу пророка Ионы не читал, значит?

По моему ответному молчанию он догадался, что не читал.

— Вообще-то, по велению бога он три дня и три ночи провел в чреве кита, а потом выбрался целым и невредимым, — начал объяснять он. — И не надо так на меня смотреть! Я по всему этому не особо фанатею, а вот Кит мне уже всю плешь проел тем, что ты посланник божий. Видишь? Аж язык проглотил. Отомри уже, Джульета. Ромео жив, здоров и готов к новым свершениям, — Ларион не особо деликатно стукнул Кита между лопаток, а затем резко закашлялся.

Кашель был громким и продолжительным. Как у чахоточной гимназистки в последнюю весну. Когда Ларион согнулся на кровати, канюля чуть не вывалилась у него из носа. Так сразу и непонятно, кто из нас три дня мучился с лихорадкой.

— Я не посланник. И уж тем более не божий, — заверил я, учтиво дождавшись, когда Ларион придет в себя.

— Это понятно. Пророки так скучно не умирают — от переохлаждения и температуры, — сказал Ларион, поправляя слетевшую канюлю — С них обычно живьем сдирают кожу, привязывают к коням и разрывают на части, забивают камнями, обезглавливают. К тому же никто из них не еврей.

С каждым словом Ларион распалялся все больше и больше. Сразу стало понятно, что он может трещать без умолку от заката до рассвета и получать от этого неземное удовольствие. И кашель при этом совершенно не смущал ни его, ни Кита, которому больше нравилось отмалчиваться и притворяться невидимкой.

Ну и парочка из них подобралась. Они не были похожи ни на кого из Клоповника. Ни на кого из всей Бочки. Не Церберы, не Манекены и даже не совсем Овощи, они не помещались ни в одну из кропотливо разработанных мной социальных групп.

Это даже немного пугало.

Я ведь только недавно привык к жизни и распорядку дня Клоповника и не был готов менять одно чистилище на другое.

— Где Джамайка? — наконец спросил я.

— Кто?

— Рыжая такая.

— А, ведьма, что ли? Болталась тут, наводила суету первые пару часов после того, как тебя притащили. Умудрилась вызверить всех медсестёр. А это обычно моя прерогатива, понимаешь? Я тут местная красная тряпка для быков и черта с два стану делиться светом софитов, — он гордо ткнул себя в грудь указательным пальцем, на кончик которого было прикреплено что-то вроде напульсника. — Тем более счета за свет поднялись до небес.

— Где ты оплачивал счета, чтобы знать, что они поднялись?

— Это тебе любая бабка-врачиха скажет. Они только и делают, что жалуются на коммуналку. Лучше бы вместо этого хоть раз попробовали назначить таблетки, от которых прыщи не вылезают.

— Так что с Джамайкой? — снова спросил я.

— Говорю же — она вызверила всех медсестёр. Контролировала каждое их движение вплоть до моргания, орала тут как резаная, что если ты умрешь, она будет жаловаться. Так что ее выгнали, чтобы не мешалась под ногами. Она ждала под дверью, пока не убедилась, что ты нормально дышишь, и температура у тебя наконец-то не смертельная. После этого я ее больше не видел и надеюсь, что не увижу больше никогда! Даже не думал, что кто-то умеет раздражать людей больше, чем я. Эй, ты чего? — Ларион выпрямился на кровати, когда я предпринял попытку встать на ноги.

— Мне надо выйти, — сказал я, держась за металлическую спинку кровати.

— Нельзя тебе никуда ходить! У тебя только недавно температура за сорок переваливала!

— Как-нибудь обойдусь без твоих советов.

— Ты только посмотри на него! — возмутился Ларион, обращаясь, судя по всему, к Киту. — Мы его высидели, как птенца, а он ещё и нос воротит! Эй, наглёж! Если сможешь сделать сам хоть два шага, то смотри не навернись с лестницы! Гипс мы тебе накладывать точно не будем!

Раздраженный, я устало выдохнул. До гипса дело явно не дойдет. Как только мне удалось полностью выпрямиться, голова закружилась, а в глазах резко потемнело. Утомленный одним незначительным движением, я плюхнулся обратно на кровать и закашлялся. Легкие от каждого глотка воздуха разгорались, как уголь на мангале.

От победного «Ха!», которое воскликнул Ларион, стало только хуже.

Я прилег на спину и снова уткнулся взглядом в обглоданный потолок палаты 303. Так себе пейзаж. И смотреть на него мне придется еще очень долго.

Дни, заполненные нашими с Ларионом посменными приступами кашля, тянулись бесконечно.

К радио здесь относились довольно серьезно. Оно и вправду не замолкало ни на секунду, просверливая в моей черепушке дырку покруче, чем от лоботомии.

Не удивительно, что Ларион столько распинался про Библию — радиостанция, которую они беспрестанно слушали, была с религиозным уклоном. Днём и ночью крутили стенания хора, оперу, романсы, классическую музыку, оркестр духовных инструментов, послания апостола Павла и речи патриарха Кирилла.

На фоне периодически накатывающей лихорадки, вся эта дребедень действовала на меня даже хуже, чем если бы я был в здравом уме и сознании.

Днем и ночью я слушал, что грешно, а что праведно. На программах говорили про все на свете — про Ленина, про Сталина, про Богородицу, про войну и про мир, и революцию, про День Господень, про Евангелие, про Новый Завет, Ветхий Завет, про второе пришествие. Про тайны Библии, Гефсиманский сад, крепость Антония и про римские воинские гарнизоны.

Про наши несчастные потерянные души. И про то, как их все спасёт Иисус Христос.

Иногда было не так уж и невыносимо. Например, под истории Тутты Ларсен, или когда крутили не очень занудные песни. Что-то там про анютины глазки и божьих коровок.

Тогда мне хотя бы не снились кошмары.

А во всем остальном мозг (ну или его жалкие остатки) у меня медленно закипал.

Нас кормили три раза в день, а то и два чем-то вроде пайка для евреев в концлагере. Безвкусный, остывший суп с вермишелью, пожухлый овощной салат и несоленая гречка с сосисками. Только у Лариона рацион был другой, но тоже не особо привлекательный. Он состоял из капельниц, кислородных баллонов и невероятного количества таблеток на завтрак, обед и ужин.

— Это для переваривания пищи, это антибиотики, это для того, чтобы у меня не отказали почки от антибиотиков... — с каким-то извращенским удовольствием разъяснял Ларион, указывая на бутыли и пластинки с капсулами, которым не было конца.

И я уже окончательно убедился, что его болезнь была не гриппом и не простудой, а чем-то более серьезным.

Когда я уже достаточно окреп и перестал бредить с температурой, делать было нечего. Совсем. Прикованный к кровати, я был вынужден слушать болтовню Лариона. А он нёс в основном всякий бред.

— Нас вот прошлым летом возили в Крым. Ты знаешь, что по древнегреческим легендам там скиталась обращенная в корову возлюбленная Зевса? Агросская царевна Ио. Бедняжке пришлось переплывать весь Керченский пролив, чтобы ее не сожрали мухи. Столько там мореходов под течением полегло, а она взяла и переплыла...

Он все говорил, говорил и даже и не думал затыкаться. А когда все-таки делал перерывы, чтобы отдышаться, откашляться и набрать побольше воздуха в легкие, приходилось терпеть бубнеж ведущего очередной религиозной программы по радио и странную игру в гляделки с Китом.

Иногда казалось, что они всего лишь плоды моего воображения. И соседи, и голоса из радио.

И вообще я в каком-то аду, разработанном персонально под меня.

Но рассеивала мои домыслы тучная медсестра, которую Ларион называл Тяжелой артиллерией. Она приходила пару раз в день ставить капельницу для Лариона, проверять данные на его напульснике и жалобно стонать:

— Господи, Паша, ты потерял за ночь целый килограмм! Ты точно пьешь коктейли?

Досада в голосе Тяжелой артиллерии была даже не фальшивой. В отличие от нянек Клоповника в этом крыле Бочки люди не были отбитыми на голову.

— Да вот вам крест, пью я эти мерзотные коктейли, как не в себя! Вы лучше весы свои проверьте! Им сто лет в обед!

Прицокивая языком, Тяжелая артиллерия рефлекторно развернулась ко мне, чтобы проверить красноту горла и послушать дыхание.

— Идешь на поправку, Монтвиг. Скоро вернешься в свою группу.

Плечи Лариона при этом как-то уныло поникли. Думаю, в его планах было рассказать мне абсолютно все древнегреческие мифы, которые он знает. А у него в голове их содержится немереное количество.

И все-таки его вспышка разочарования длилась секунду, после чего он снова взял себя в руки.

— Это же надо — тебя реально зовут Монтвиг. А я-то думал, это очень вычурная кличка, — присвистнул он, когда медсестра ушла.

— Это фамилия, — неохотно ответил я.

— С моей, конечно, не сравнится, но тоже кое-что.

Судя по нервному подёргиванию ноги, мое молчание Лариона совсем не устраивало

— Я Ларионов. Ларионов Павел, — представился он. — А тебя как зовут?

— Что? — его вопрос на секунду ввел меня в ступор.

— Я спрашиваю, полное имя у тебя какое? Забыл, что ли?

Ларион шутил, но я и правда не сразу смог вспомнить.

— Даниил.

Меня столько лет называли просто «Монтвигом», что собственное имя, произнесенное вслух, звучало до жути непривычно. Как будто оно мне больше не принадлежит.

— А по батюшке кем будешь? — продолжал допытываться он.

— Романович.

— Монтвиг Даниил Романович, значит? Интересно.

— А зачем тебе мои данные? — напрягся я.

— Да я и сам не знаю, но лишние козыри в рукаве никому не помешают, да? «Кто владеет информацией, тот владеет миром», — с важным видом процитировал Ларион, попивая из трубочки коктейль, о котором шло столько разговоров с медсестрой. — Хочешь? — он вдруг на полном серьезе протянул мне свой термос.

Смешинки в его кристально-голубых глазах меня очень настораживали. Хоть он и не излучал очевидную опасность и не представлял никакой угрозы, я все равно не понимал его мотивов.

— Думаешь, отравлю? — Ларион уже вовсю улыбался.

И меня словно насквозь пробило острием копья. Какой-то дикий, неизведанный страх пробрал меня до нутра. Я боялся не термоса, не возможности быть отравленным. Больше всего меня испугала эта искренняя человеческая эмоция. Я вдруг осознал, что почти полжизни не видел настоящей человеческой улыбки.

В попытке хоть как-то отвлечься я взял термос.

Жидкость на вкус оказалась такой противной, что я чуть не выплюнул ее обратно. Ларион, глядя на мою реакцию, только расхохотался. После чего, естественно, сразу закашлялся.

— Ну ты салага, — сказал он. — Зато теперь будешь знать, что пьют люди, которые весят на пятнадцать килограмм ниже нормы.

Я почти с отвращением наблюдал, как Ларион делает глоток за глотом, уже даже не морщась. Из-за густой копны кудрявых волос его голова казалась слишком большой по сравнению с телом.

— Вы правда меня спасли? — настороженно спросил я.

Кит, лежащий на кровати, заинтересованно повернул голову в нашу сторону.

— Не только мы, Тяжелая артиллерия тоже подсобила. А что еще нам оставалось делать? Смотреть, как догнивают твои останки? — Ларион пожал плечами, не догадываясь, что в Клоповнике меня бы уже давно придушили подушкой за нескончаемый кашель и лихорадочные бредни.

— Зачем?

— Зачем спасли? — его глаза округлились.

— Да.

— Достало уже, что все умирают. Или пытаются умереть, — откинув пустой термос, Ларион почему-то обернулся на Кита.

— А чем ты болеешь, если не секрет? — я указал подбородком на капельницу и кучу лекарств на тумбочке около ларионовской кровати.

— У меня муковисцидоз.

— Давно?

— С рождения. Но тебя не заражу, не волнуйся.

Я не волновался. Правда меня интересовал еще один вопрос.

Ты умираешь?

Но задавать его было бы уже чересчур. Да и ответ, скорее всего, мне не понравится.

— А он чем болеет? — я скосил взгляд на снова уткнувшегося в книжку Кита.

Ларион только усмехнулся.

— Скоро узнаешь сам.