Мёртвые мальчики из палаты 303

Я выжил. Вроде бы.

И я в аду. Это уж точно.

Сначала я не понимал, что болит больше — голова, горло или грудная клетка. Оказывается, болела и горела огнем просто вся моя жизнь.

А у пожарной станции сегодня выходной.

— И долго он будет так валяться? — послышался раздражённый голос.

Чье-то нервное притоптывание носком ботинка больше походило на мини-землятрясение, подбрасывающее вверх мое не способное сопротивляться тело. Найти в себе силы, чтобы открыть глаза, встать и выбросить этот чертов ботинок в окно, я не мог.

— Ты же видишь, ему плохо. Наверно, лихорадит.

Говорившие казались моими сверстниками, но их голосов я не узнавал. Что странно. В Бочке не так много людей — рано или поздно ты пересекаешься с каждым.

— Вечно ты всем болячки выдумываешь. Может, он по жизни такой краснолицый? Ты лучше отойди подальше. Кто знает этого индейца из племени ирокезов? Сейчас как набросится, снимет скальп с твоей дурной башки, а я тебе его обратно пришивать не намерен.

— Он вообще не шевелится, — второй голос был на пару октав ниже и слышался отчетливее. Видимо, говоривший был немного старше находился поближе.

— Значит, жмурика подселили. Ещё хуже. Ну попали мы с тобой, Кит. Знаешь, как трупы мерзко воняют?

— Знаю, — мрачно отозвался он.

После звучного сглатывания прохладная ладонь нерешительно легла мне на шею, задержалась там на несколько секунд, а затем резко отдернулась, словно я какой-то прокаженный.

— Пульс есть, — послышался вердикт.

«Пульс есть» — повторил я про себя. Просто чтобы запомнить, что мое сердце бьется. И я все еще жив. Назло всем. Назло даже самому себе.

Издалека до меня донесся утомленный вздох.

— Ну ладно, раз так, иди мочить тряпки.

— Зачем? — в чужом голосе мне почудился испуг. — Ты решил его добить?

Я, кажется, услышал, как у кого-то картинно закатились глаза.

— Температуру ему сбивать будем, дурачьё! А то опять эта рыжая ведьма нагрянет и кингстоуны нам закроет в обратную сторону.

Даже еле живыми остаками разума я понимал, что «рыжей ведьмой», на которую все жаловались, могла быть только Джамайка.

Неужели она за мной вернулась?

Когда я открыл рот, чтобы задать вопрос «Где она? Что с ней?», из меня вышел только слабый, болезненный хрип.

Мысли о Джамайке быстро прогнала начавшаяся вокруг меня суета и вакханалия. Слава богу, дальше я уже ничего не помнил. Пререкания раздающихся надо мной голосов размылись и потонули. В темноте, которая с извращённой медлительностью начала разделывать меня на кусочки.

Только периодами горячка немного отступала. Я чувствовал, как лицо и руки теребит приятная влажная прохлада. Как будто сам оазис вырастал вокруг меня прямо посреди Сахары. Но блаженство не длилось вечно. Рано или поздно болезнь снова побеждала. И оазис оборачивался самым обычным миражом.

В следующий раз я очнулся от непонятных манипуляций с моим телом. От прострельнувшей виски внезапной головной боли захотелось впасть обратно в небытие.

— Да держи ты его ровнее! — жаловался кто-то напротив меня. — Я как будто Пизанскую башню покормить пытаюсь.

— Он тяжелый! — я почувствовал, как мое налитое свинцом тело приподняли повыше. Лопатками я прислонился к чьей-то костлявой груди.

— Вы кто? — набравшись сил, прошептал я.

— Он говорит! Эка невидаль! Я Ларион, бухенвальдик позади тебя — Кит. А тебе надо пошире открыть рот, если не хочешь помереть с голодухи.

Не дождавшись особой ответной реакции, мальчик, назвавшийся Ларионом, насильно впихнул в меня ложку. Противная жидкость, покатившаяся по горлу, оказалась бульоном.

Я скривился, когда понял, что глотать — это самая ужасная физическая нагрузка на свете.

— Никогда бы не подумал, что впишусь в такую вот блудню, — проворчал Ларион, с трудом скармливая мне ещё ложку. — Только попробуй склеить ласты, слышишь? Мало не покажется. И как тебя зовут, кстати? Будем хоть знать, за кого свечки ставить.

— Монтвиг, — говорить было практически невозможно. В горле застряла огромная склизкая жаба, которая не двигалась ни вниз, ни вверх.

— О, ну тогда шалом(*), приятель! — рассмеялся Ларион.

«Ну и почему все думают, что я еврей?» — подумал я в полубреду перед тем, как снова отключиться.

Сознание возвращалось временами. Мерзко, почти болезненно, как будто кто-то пытается засунуть мою голову в унитаз, а она все никак не пролезает.

Когда меня вырвало, послышался вздох.

— Ну и начерта мы его кормили?»

Затем две услужливые пары рук все равно помогли мне — отвели промокшую челку со лба и уложили в кровать.

За всю свою жизнь мне удалось поболеть от силы раза три.

Я рос в глубинке, все болезни там лечились активированным углем и бабушкиными заговорами. Так что вырабатывать антитела и бороться с бактериями мой организм научился еще с раннего детства.

Но сейчас было так плохо, что мне бы не помогли запасы самой большой угольной шахты в мире.

Не могу не признать, что умирать в сугробах было в разы легче, чем сражаться за жизнь. Состояние, похожее на то, когда без анестезии вырывают аденоиды. Страх, боль и ужас. А я — на крыше поезда, который вот-вот зайдёт в тоннель, и мне не удаётся вовремя пригнуться.

Не знаю, почему, но я не умирал. Как будто кто-то с завидным усердием вырывал меня из лап смерти снова и снова.

Очень смутно я помнил — как меня укрывали пледом по ночам, обтирали мокрыми тряпками, заставляли глотать таблетки и есть какое-то отвратное на вкус месиво.

Так же смутно я различал недовольный бухтеж, запрещавший мне «отбрасывать коньки».

Когда в какой-то момент мне удалось на пару миллиметров раскрыть левый глаз, в узкую щелочку я увидел две склонившиеся ко мне головы с одинаково обеспокоенным выражением лица.

Матрас рядом со мной прогнулся — кто-то присел на самый краешек, поправил подушку под моим вспотевшим затылком.

— Так, дружище, — от такого фамильярного обращения одной из голов у меня неприятно засосало под ложечкой. Я ведь никогда не был чьим-то другом. Даже в шутку. — Хочешь или нет, но ты выкарабкаешься.

Длинные, костлявые пальцы с мягкими подушечками уже без заминки пробрались к вороту моей футболки и привычно нашли пульс. Сердце бьется.

— Скоро весна, — сказали мне.

В щелочке раскрытого глаза вдруг стало необычно светло, словно в окно засветило солнце и легло полосой прямо мне на лицо. Почему-то я снова подумал о Джамайке и о том, как ее волосы переливались бы в лучиках света.

Да, скоро ведь действительно весна. До нее обязательно нужно дожить.

Ну или хотя бы попробовать.

На метро я ездил всего пару раз. Но даже среди этих единичных случаев умудрился однажды застрять в депо. Не знаю, как так получается — хочешь прикорнуть всего на пару минут, а перед тем, как открыть глаза, заранее знаешь, что спал вечность, и поезд далеко не на твоей станции.

Сотрудники метрополитена тебя не заметили. Проглядели, увезли в кромешную темноту тоннелей, где копошатся крысы и букашки.

И вот снова ко мне прокралось это «депошное» чувство — пока я был в отключке, все вокруг успело перевернуться с ног на голову.

В следующий раз, когда я попробовал прийти в себя, глаза (с трудом), но разлепились уже нараспашку. Я упёрся взглядом в облезший потолок, с которого штукатурка вот-вот упадет прямо мне на лицо.

И снова везде эти чертовы трещины.

В надежде я закрыл глаза, но когда открыл их снова, картинка не изменилась. Я опять в Бочке.Дом, милый дом.

Вот только это были не до боли приевшиеся стены Клоповника, которые я узнал бы где угодно. Опасаясь двигать головой, я обвел обстановку глазами по окружности. Судя по тому, что все вокруг напоминало военный госпиталь, вывод напрашивался только один — все очень плохо. Меня подселили в больничное крыло к Овощам.

Лучше уж закончить в морге.

Уловив боковым зрением резкое движение, я все-таки рискнул повернуть голову.

— Вы кто? — спросил я, обнаружив, что у меня в наличии имеются соседи.

Двое уставившихся на меня в упор соседей.

Их металлические одноярусные кровати занимали левую сторону палаты. Только вот один из углов оказался покрыт огромным чёрным пятном с рваными краями от высохшей сажи, как кусочек из развалин пепелища.

А у самой стеночки притулились сидящие на одной кровати мальчики.

Либо они одни из Овощей, либо вполне себе состоявшиеся приспешники дьявола.

Во-первых, они никак не реагировали на мое присутствие. Никто из ни не шевельнулся даже от визга прокатной пружины, прогнувшейся под моим весом, когда я с трудом уселся на матрасе.

Во-вторых, из радиоприёмника на их половине скромных квадратных метров доносились звуки протяжных церковных песнопений. Таких я в детстве наслушался сполна, когда бабушка таскала меня на воскресные службы.

В-третьих, пустующая кровать, самая ближняя к двери, по неровной окружности была очерчена либо мелом, либо куском отвалившейся штукатурки. Не знаю, что именно до меня здесь произошло — изгнание демона или сцена жестокого убийства.

— Так кто вы? — снова повторил я, поскольку мой первый вопрос они проигнорировали. — Ау? Вы меня слышите?

Я помахал рукой, но тщетно. Они все еще неподвижно сидели, как роботы в режиме «выкл».

Везет мне на соседей-психов. Надеюсь, хотя бы эти — не наркоманы.

Около моей кровати обнаружилась потрепанная тумбочка, на которой были сложены полагающиеся мне скудные пожитки — сменная футболка, рубашка и брюки. Никакого подобия котла, как в Клоповнике, я не заметил.

Я успел осмотреть каждый сантиметр помещения, а дети Сатаны все ещё не подавали признаков жизни. Пропали в своём анабиозе.

Обстановка накалилась чуть ли не до предела, пока один из них вдруг не рассмеялся.

— Ладно, Кит, хорош ломать комедию, — сказал он, задев локтем бок своего соседа, — а то он сейчас кучу в штаны наложит от страха. Ну привет, Монтвиг, живучий ты таракан! Я же говорил, что выкарабкаешься.

— Кто. Вы. Такие? — снова повторил я.

— Все вы, мужики, одинаковые! Сколько не представляйся, все равно не можете запомнить, кого как зовут. Но так уж и быть, сделаем скидку на твое неадекватное состояние. Ларион, — указал на себя мальчик. — А это Кит. Добро пожаловать в палату 303!