Borders

Бэкхён хочет сделать свою жизнь искусством.

В идеале – самому им стать. Это очень амбициозно, тем более – для подростка с самого дна, но Бэкхён любит мечтать. Обожает петь.

К сожалению, дома за каждую ноту ждёт окрик.

К счастью, хоровой кружок в школе бесплатный, там даже есть учитель вокала и куча интересных людей. Бэкхён, правда, почти всегда держится в стороне. Не то чтобы ему не хотелось разговаривать, просто стену, их разделяющую, он видит слишком чётко. Пусть даже для всех остальных она невидима. Бэкхёна ведь сложно заподозрить. Просто мальчишка с длинными свитерами и боязнью выступлений. Никто не догадается, что омега. И о том, что свитера отлично прикрывают синяки – тоже нет. Не об отце, который их оставляет (сын-омега – это же ходячий позор, хуже, чем вообще не иметь детей). И уж точно никто не поймёт, что именно из дома растёт боязнь людей.

Так даже лучше, когда никто не знает. Можно притворяться, что никаких унижений никогда не было (можно даже надеяться, что больше не будет). Не было вообще ничего из тех сцен, которые постоянно крутятся в голове. Не отпускают, повторяются, раз за разом напоминая: Бэкхён не вполне человек. Любая человечность, к нему проявленная – ошибка. Любая улыбка – чьё-то недоразумение.

Слова принадлежат отцу, вот только Бэкхён ведь действительно не человек. Что пугает здесь больше всего – если о его природе узнают люди вокруг, то слова гораздо хуже польются гнилым потоком. Из которого он вряд ли сможет выбраться.

Бэкхён пытается игнорировать страхи (иначе бы не выжил), но из мозга не слишком легко стереть то, что вбивается туда годами. Стена существует, слишком прочная, чтобы её получилось пробить.

Чондэ берёт ноты, запредельно высокие для школьного хора, и кланяется в ответ на улыбку учителя.

Бэкхён мог бы не хуже, если бы не комок, застревающий в горле при каждом взгляде на полупустую комнату.

Он поёт, когда остаётся один. Записывает на диктофон, и слушать такие записи потом невыносимо – собственный голос кажется порождением ада, тех кругов, где грешников пытают особенно жестоко – но учитель хвалит. Верит, что когда-нибудь Бэкхён и перед публикой сможет также. Тот тоже верит, и вера – единственное, что до сих пор толкает вперёд. От дома к школе, три раза в неделю – кружок, а ещё есть книги и старенький ноутбук.

Отец работает далеко и посменно, его презрение большую часть жизни даже не ощущается. Другого и не последует. Наверное. Бэкхён откровенно боится того, что правда о нём раскроется, но надеется на лучший исход. Потому что волков в человеческом городе мало. Он знает только одну девушку, омегу, с которой они как-то раз обменялись понимающими взглядами. И продолжили молчать друг о друге. Лишние проблемы не нужны никому, а за звание омеги втаптывают в грязь слишком жёстко. Люди мало что понимают. Спасает лишь то, что о таких ошибках природы, как омеги мужского пола, они обычно даже и не знают.

Когда Бэкхён слышит о том, что в школу перевёлся альфа (два метра роста и куча мышц, тут под человека закосить куда сложнее), он ему даже сочувствует. Совсем немного, мимоходом, в перерыве между куплетами. Чондэ шикает на девушек, которые сплетничают у них за спиной, а в следующую секунду уже вытягивает ноту с самым невозмутимым видом. Бэкхён пытается и – спасибо тому, что голос его спрятан в хоре – пропевает почти без проблем.

Сбивается лишь к самому концу песни. Не по своей воле – просто в нос вдруг ударяет непривычно-тяжёлый запах. С дыханием после длинных нот и без того проблемы, так что, стоит запаху забиться в горло, как Бэкхён закашливается.

– Ты в порядке? – Чондэ смотрит обеспокоенно и хлопает по спине. Омега от прикосновения вздрагивает (едва сдерживается, чтобы не сделать шаг в сторону), но улыбается и кивает. Чондэ – отличный человек. Он добрый, милый, прекрасно поёт, и его совсем не хочется отпугивать далеко не человеческими проблемами.

Бэкхён не уверен, но запах, так цепляющий за нервы, вряд ли принадлежит каким-нибудь безобидным духам.

Из класса вдруг резко не хочется выходить, хотя урок окончен. Учитель выговаривает что-то солистке, а Чондэ собирает свои тетради.

– Точно в порядке? – он прищуривается, скорее шутя, чем спрашивая всерьёз.

Если бы у Бэкхёна были друзья, то Чондэ точно был бы среди них. По крайней мере, Бэкхён бы очень этого хотел.

– Да, спасибо, – он кивает на прощание и натягивает рукава свитера ниже. Не факт, что именно сегодня там есть синяки, но привычка вырабатывалась годами. Поправлять ворот, рукава, следить за краями. Старая учительница ещё в младшей школе однажды заметила лишнее. Порывалась сообщить куда надо, и Бэкхён едва сумел её переубедить. Он уже тогда понимал, что никому нельзя ему помогать. Для помощи придётся разбираться, откуда синяки. За что отец его ненавидит. В чём их главная проблема. И всё бы нормально – но проблема-то сам Бэкхён.

Он отходит к своему рюкзаку и трясёт головой, надеясь выбить запах из рецепторов. Но тот остаётся, и это значит, что его обладатель – где-то рядом. Наверное. Бэкхён из альф знает только своего отца, и тот всегда был просто навязчивым фоном. От которого очень хотелось сбежать, пока что – только в мечтах. Впрочем, Бэкхён постоянно мониторит всевозможные прослушивания. В мечтах чуть более смелых – даже идёт на какое-то из них.

Класс пустеет неумолимо быстро, а учитель ждёт, поигрывая ключами.

Внутренности сжимает отчётливо-плохим предчувствием. Тем сильнее, чем ближе Бэкхён подходит к двери. Запах густеет, опутывая лёгкие, и дышать становится ещё тяжелее. Пальцы почему-то начинают дрожать.

Бэкхён кланяется учителю, списывая всё на волнение от первой в жизни встречи с альфой. Желательно – последней, потому что то, как тянет в груди, омеге совсем не нравится. Непривычно, ново, почти болезненно. Сердце колотится быстрее, а к щекам приливает жар. Бэкхён чувствует, что краснеет, и прислоняется к стене в попытке вернуть чувства на свои места.

Он в маленьком закутке, в котором можно постоять ещё пару минут. Попрощаться с учителем во второй раз, успокоить непрошеную дрожь и дышать как можно поверхностней. Прятаться здесь и дальше очень хочется, но как-то стыдно. А ещё – небезопасно, потому что отец ненавидит опоздания. Сразу подозревает, что Бэкхён с кем-то спутался, что его кто-то зажал в тёмном углу, что родительская честь пала ниже плинтуса.

Бэкхён выходит в коридор, надеясь, что обоняние его всё-таки подводит. Однако сходу натыкается на взгляд. Прямой, изучающий и пугающе внимательный.

Его обладатель вскидывает брови с неприкрытым удивлением.

Он действительно высокий. Бэкхёну, чтобы ответить на его взгляд, приходится запрокинуть голову.

Красивый. С правильными чертами лица и пухлыми губами, которые прямо сейчас растягиваются в улыбке. Кажется, дружелюбной. Может, он бы даже Бэкхёну понравился, если бы рёбра сейчас не сжимало словно тисками. Вдыхать – страшно, не дышать – не получается.

Это всё чертовски нечестно, потому что у альфы таких проблем явно нет. Здесь только Бэкхёну хочется сбежать, инстинктивно, почти бессознательно.

Пройти мимо – едва ли не грубо, а провоцировать на ответную грубость точно не стоит. Поэтому Бэкхён кивает, игнорируя чужое удивление. Да, парень. Да, омега. В любом случае, он недостаточно взрослый для чего-то, с этим связанного. Так что альфу обходит полукругом и выдыхает облегчённо, когда тот остается за спиной.

– Стой, – хотя возглас был почти неизбежен, он всё равно заставляет вздрогнуть. – Ты что, хочешь просто уйти?

Голос оказывается низким, глубоким, для абсолютного слуха – почти осязаемое наслаждение.

– Да? – только поэтому ответ звучит так неуверенно. Бэкхён тут же поправляется, разворачиваясь и заглядывая альфе в лицо. – Мне нужно уходить. Честное слово, очень нужно.

Оправдываться ему совершенно незачем, но инстинкт самосохранения шепчет именно так. Ничего, что может вызвать агрессию, ничего двусмысленного или провоцирующего.

Бэкхён уже боится, хоть и не вполне осознаёт.

– Куда? – вопрос срывается с губ так легко, словно они знакомы уже пару дружеских лет, а не встретились впервые минуту назад.

– Домой, – Бэкхён чувствует, как кровь всё беспощаднее приливает к щекам. – Мне недалеко.

Альфа наклоняет голову и улыбается шире:

– Могу проводить, – улыбка оказывается широкой и открытой. Она враз снимает напряжение. Лёгкие расслабляются, и сердцу становится проще качать кровь. Бэкхён даже чуть не отвечает «да», но вспоминает об отце. Если он увидит его с альфой, то будет действительно больно.

– Не надо, – диалог за считанные секунды сползает в неловкость. – Спасибо, но действительно не надо, я лучше сам.

Он разворачивается, закусывая губу из-за всей этой натянутости. Снова пытается сделать шаг прочь. Теперь останавливает рука, схватившая за предплечье, и это уже ближе, чем всё, с чем Бэкхён сталкивался прежде. Особенно когда его разворачивают так, что он утыкается носом в чужую грудь.

– Но я тебя ждал, – альфа всё ещё улыбается, и Бэкхён не понимает, какого чёрта опять не может вдохнуть. – Пока вы там пели.

– Зачем? – говорить в ткань футболки – как минимум странно, но если он поднимет голову, то неминуемо коснётся чужого подбородка. Лбом или носом. Вроде бы одинаково незначительно, вот только от руки, сжимающей кожу сквозь ткань, и без того хочется совершенно глупо вырываться.

– А ты забавный, – насмешка в чужом голосе кажется доброй. – Как тебя зовут?

Альфа так и не отвечает, зачем ждал, так что вопрос заседает в мозгу отчётливо-мешающей проблемой.

– Бэкхён.

– Ты так и собираешься разговаривать с моей футболкой, Бэкхён? – шутка держится на всё том же безобидно-добродушном уровне. Жаль только, омегу они все одинаково напрягают. Он делает шаг назад (к счастью, альфа его выпускает) и кланяется, слегка, уже в третий раз прощаясь.

– Я, если что, Чанёль, – доносится ему в спину.

Имя выжигается в мозгу лучше, чем все песни, которые Бэкхён крайне старательно учит.

Дома его встречает тишина. Обманчивая – отец здесь, чувствуется по тяжести в воздухе, а раз молчит – значит, слушает кого-то. По телефону. Звонят ему только из-за работы, поэтому выходит, что скоро Бэкхён останется в одиночестве на несколько долгих дней. Он рад, но улыбку давит – если отец увидит, ему не понравится. Бэкхён не должен чему-то радоваться, Бэкхён должен быть тихим и благодарным за то, что ему позволяют жить под этой крышей. Вообще-то протекающей, с треснутой штукатуркой и отваливающимися панелями в зале. Но о недостатках тоже лучше не заикаться. Омега до сих пор помнит, как он однажды закричал посреди ночи из-за воды, стекающей по шее (и напоминающей чьи-то холодные руки). Вскрик разбудил родителя, тот вытащил Бэкхёна из кровати, и следующий месяц он мог спать исключительно на спине. Гематомы на рёбрах всё равно болели, но так хотя бы удавалось заснуть.

Омега разувается, ставит ботинки к стене и поправляет отцовские. Бывает, что тот раскидывает вещи, запинается о них и злится потом. Злится он из-за кучи мелочей, и Бэкхён давно выучил их все. Обо всех же пытался заботиться. Минимизировать плохие шансы, избежать мелких стычек. Если, конечно, стычками можно назвать споры, которые всегда работают в одну сторону. Бэкхён проигрывает даже тогда, когда не пытается возражать (если пытается – то проигрыш по последствиям напоминает поражение на ринге).

– Опять был в своём кружке? – бас за спиной заставляет вздрогнуть. Омега выпрямляется, ему в одну секунду словно позвоночник заменяют железным штырём. Только голова остаётся опущенной – так легче кивнуть, изображая вину.

Бэкхён не считает себя виноватым, хор – это единственное, что (совсем иногда) позволяет ему считать себя счастливым.

– Зря, – отец проходит мимо и гремит чем-то на кухне. – Знаешь, куда я еду?

Звучит так намекающе, что это почти угроза.

– На расследование? – осторожно отзывается Бэкхён – отец не любит, когда его игнорируют. К счастью, сейчас ответить легко, потому что работает он кем-то вроде служебной собаки. Помогает выслеживать преступников родом из стай. И вариантов тут немного, либо нанимает полиция, либо обиженные волками люди. В любом случае, отец кого-то ищет.

– Правильно, – он показывается в дверном проёме и смеряет Бэкхёна насмешливым взглядом. – Как раз про омегу. Ну, вернее, про тех, кто её по кругу пустил. Твоего возраста была. Тоже со школы возвращалась.

«Твоего возраста» – это четырнадцать. У Бэкхёна хорошо развитая эмпатия и низкий болевой порог. Ему и от такого коротенького рассказа приходится закусить губу, чтобы не выдохнуть слишком испуганно. Отец же смотрит. Хочет увидеть, что очередной урок усвоен, что Бэкхёну страшно, что он знает своё место.

– Разогреешь мне еду, – приказ звучит сразу после усмешки.

Омега кивает ещё раз.

Холодильник – почти пустой, только пара пачек полуфабрикатов валяется на полке. Бэкхён не знает, сколько дней будет жить в одиночку, и, по идее, о пище нужно сказать. Попросить ещё. Вот только у отца действительно отличное обоняние. Он может учуять Чанёля, а объяснениям про «в коридоре столкнулись» вряд ли поверит. Привлекать лишнее внимание – значит навлекать на себя проблемы.

Но ведь на пачке говядины, переработанной во что-то замороженное, Бэкхён долго не протянет.

Он суёт вторую такую же в микроволновку, а сам пьёт пару кружек воды разом. Запах альфы словно засел у него в носоглотке, не желая выветриваться ничем. Это тоже пугает. Подобного раньше не было, и Бэкхён почему-то уверен, что не должно быть. Но возможные причины такой устойчивости пугают ещё больше. Омега застывает посреди кухни на долгие несколько минут, сосредоточенно вытягивая нитки из рукава (успокаивает) и соображая, как ему лучше поступить.

Именно тогда, когда он решает хотя бы переодеться во что-то свежее, звенит микроволновка. Задерживать еду нельзя – отец будет недоволен.

Бэкхён достаёт тарелку и вдыхает глубже, повторяя себе, что учуять того, кто едва тебя коснулся, просто нереально. Проходит в спальню – отец смотрит какой-то боевик – и протягивает ему еду:

– Пожалуйста, – Бэкхён мнётся несколько секунд, однако еды в холодильнике нет, и отец, кажется, об этом знает. Ждёт, пока омега попросит. Он согласен, есть ему хочется даже больше, чем уйти в свою комнату прямо сейчас. – В холодильнике почти ничего нет...

Бэкхён кланяется – отец любит подобные проявления почтения.

Вот-вот должно прозвучать «держи, купишь себе что-нибудь», и зашуршать купюры. Однако вместо этого Бэкхёна вдруг хватают за ворот и тянут вниз, к креслу, на котором сидит родитель. Он носом ведёт по шее омеги, пока тот цепляется за подлокотники, чтобы не упасть. И чувствует, как сердце ухает куда-то вниз. К ногам, мышцы которых деревенеют.

Отец сомневается, иначе Бэкхён бы уже не стоял, а сдерживал бы крики.

– Что-то не так? – спрашивает он как можно более непонимающе. Надеясь, что дрожащий голос работает именно на картину непонимания, а не страха. И с шумом вдыхает воздух, когда давление на одежду ослабевает. Тут же отходит на пару шагов. Упирает взгляд в потёртый линолеум.

– У вас что, альфа в школе появился? – вопрос ударяет в грудь обвинением.

– Вроде бы, – Бэкхён пожимает плечами, как будто не знает наверняка, как будто не уверен и вообще никогда ни про каких про альф не интересовался. Отрицать Чанёля целиком и полностью было бы опасно – отец чует ложь почти также хорошо, как запахи. Тот тем временем начинает жевать мясо.

– Вроде бы? – передразнивает он и ухмыляется блестящими от жира губами. – Ту омегу, которую прирезали после всего... Представляешь, там тоже подозревают парней из её школы. Знакомых. Ужас, правда?

От ничем не прикрытого сарказма веет жестоким для Бэкхёна юмором. Омега натягивает свитер до кончиков пальцев, не слишком осознанно пытаясь закрыться от всего, что слышит.

– Не будешь осторожным – и тебя задушат в ближайшей подворотне, – в чужом голосе не звучит особого сожаления. – Понял меня? Никаких подворотен. Мне проще самому тебе голову проломить.

Несколько кивков подряд помогают отцу расслабиться. Бэкхёну – нет, ему от одних только слов хочется отмыться парой часов под горячим душем. К тому же под душем можно будет петь. Только отцу нужно уехать. С музыкой даже получится не думать о том, зачем он уехал.

Однако сейчас Бэкхён не под душем, Бэкхён стоит посреди спальни и ждёт, когда на него махнут рукой. Тогда он сможет уйти, а отец начнёт собирать вещи. Чтобы (как только договорится о цене) искать насильников очередной омеги. Таких много разбросано по городам. Молодых и мёртвых. Тех, кто не смог чего-то вынести, или кого просто прикончили без особой жалости.

Бэкхён лишь надеется, что никогда не войдёт в их число.