Глава 22. Рисунки на коже и на душе
Черный «Benz» мягко затормозил в тихом, безлюдном, погруженном в сумерки микрорайоне. Один-два случайных прохожих на весь квартал, никакого уличного шума; лишь ровный свет желтых фонарей падал на безупречный асфальт и тротуары.
Джису прильнула к стеклу: по обе стороны дороги тянулись не кичливые дворцы, а сдержанные, архитектурно безупречные аккуратные особняки, в чьих линиях и изгибах читалось высокомерие корейского капитализма. Но больше всего в глаза бросались циклопические заборы, вздымавшиеся к вечернему небу — каменные, кованные, железные; в этой глухой изоляции, в этом маниакальном желании отгородиться от человечества ей почудилось нечто большее, чем просто жажда приватности — это было коллективное затворничество здешних жителей, особая форма аллергии на людей.
Когда она переступила порог его небольшого дома, первое, что её настигло, — ощущение пустого пространства, в котором забыли поселить жизнь. Его трудно назвать «жильем» в привычном смысле слова. Ни единого вазона с цветком, ни одной забытой на столе чашки, ни единой личной безделушки, вольно разбросанной по полках. На стенах висели картины минимализма, явно подобранные профессионалами-декораторами, но выглядели они как музейные экспонаты, лишенные души своего владельца. Как будто хозяин дома просто въехал на место предыдущих владельцев и с тех пор ни к чему не прикасался.
«Не жилище, а футляр для физического пребывания», - пришла к умовыводу Джису.
Чонгук перехватил её взгляд, задержавшийся на пустых полках прихожей. Там, где у обычных людей громоздятся горы обуви и ворохи шарфов, одиноко висели лишь одна куртка да худи. Тень неловкости, почти извинения что ли, скользнула по плотно сжатым его губам.
— Я редко принимаю гостей, — проговорил он, проходя вглубь гулкого холла. — Так что здесь... немного минималистично.
Он остановился и потер ладони друг о друга, явно не зная, куда их деть.
— Тебе тапки нужны? Хотя чего я спрашиваю, у меня их нет. — Он коротко усмехнулся. — У меня всюду полы с автоматическим подогревом. Система сама выстраивает температуру под поверхность стопы, так что... Холодно точно не будет.
Джису понимающе вскинула брови, смешно вытянув губы: «О, как... автоматический подогрев». И вспомнила, как отапливала свою квартирку зимой, когда газ по трубам пускали уже разведенный воздухом.
— Схожу переоденусь, — бросил он, уже на ходу расстегивая манжеты. — Вся рубашка и брюки в траве.
— Твой пиджак, должно быть, пострадал больше всего! — усмехаясь, крикнула она ему вслед, когда его фигура скрылась за поворотом лестницы.
— Брось его прямо на пол, я позже разберусь, — донесся его голос, уже приглушенный стенами.
Джису медленно разжала пальцы. Тяжелая материя с мягким шорохом опустилась на гладкое покрытие. Этот тихий звук прошелся по ушам в давящей, почти вакуумной тишине коридора. Дом молчал, словно механизм, который только что запустили после долгого простоя.
Она тоже последнее время живет одна, но постоянное бормотание соседей, звяканье посуды за стеной, крики и беззаботный смех детей на улице, шум проезжающих вдалеке машин — этот вечный гул был для неё подтверждением того, что мир вращается, что она не одна.
Но в этих стенах царил настоящий космический вакуум, холодное межзвездное пространство, в котором слышен был лишь звук собственного дыхания. «В такой изоляции, — пришло ей на ум, — волей-неволей начнешь терять рассудок».
Она двинулась вглубь коридора, разглядывая всё по пути. Предметов было пугающе мало. Даже для убежденного минималиста дом выглядел аскетичным до крайности, граничил с патологическим отрицанием быта. Никаких сувениров из поездок, ни одной случайно забытой квитанции или чашки.
Зайдя в уборную, Джису потянулась к зеркалу. Она поправила вечно топорщийся локон на макушке слева, приглаживая его пальцами, словно гребешком — что за странное распределение волос?! — и на мгновение задержала взгляд на своих пальцах. Взгляд её невольно соскользнул вниз, к мусорной корзине, и зацепился за прозрачный пластик.
В баке лежали пустые контейнеры. Много контейнеров. На этикетках мелькали названия, которые отозвались в памяти узнаванием знакомых этикеток: седативные препараты. В хосписе, где пребывала мама, такие дозировки давали буйным пациентам, чтобы погрузить их в спасительное беспамятство, усмирить ярость или бред, погрузить их мятущиеся души в вязкий, искусственный сон.
Сердце Джису заныло тупой тяжестью. Она достала телефон и пальцами ввела в поисковик название с другого, незнакомого пузырька. Экран мигнул, выдавая сухую справку: «Нейролептик. Антидепрессант. Применяется при...»
Она не дочитала. Выключила телефон и на мгновение прикрыла глаза. Внезапное понимание картины его мира прошило её насквозь. Перед ней больше не было холодного, остранеенного главы офиса — перед ней предстал человек, который каждое утро заставлял себя размыкать веки, таща на плечах невидимый, набитый острыми камнями мешок собственного бремени. Как давно это с ним продолжается? И что призвело до ухудшения самочувствия? Кто выписал ему эти препараты — присматривающий за ним специалист или он сам, в отчаянной попытке заглушить то самое «что-то»? И самое страшное: он проходит этот путь в абсолютном одиночестве, за этими высокими заборами, в этом доме-склепе...
Вместо страха или неловкости её захлестнула обжигающая волна сострадания. Она представила, как он возвращается в этот «вакуумный» дом, где нет ни единого живого цветка, садится в тишине и глотает одну таблетку за другой, просто чтобы дожить до рассвета. И дальше по новой. Жалость, острая и горячая жалость заполнила её грудь. Это не была унизительная жалость сильного к слабому, нет — глубокое, родственное сострадание. Она вдруг осознала: а что, если его редкие, «затменные» улыбки — это то немногое, что осталось в нем живого? И что, если они предназначались только ей?
«Не давить, — приказала она себе, глубоко вдохнула, заставляя себя успокоиться. — Может, он скоро всё мне расскажет. Да, надо набраться терпения и простого человеческого понимания».
Джису бережно вернула баночки в корзину, стараясь сохранить тот же порядок, в котором они лежали. Она не имела права обнаруживать его тайну раньше, чем он сам решится её доверить.
Выйдя из ванной, Джи глубоко вдохнула воздух, и прошла в просторную комнату, которая могла бы быть залом или гостиной, если бы в ней ощущался хотя бы намек на гостеприимство. Электрический камин, имитирующий уютный треск дров, полки с несколькими сиротливо накренившимися книгами, необъятный экран телевизора, а напротив замер необъятный диван. Ступни босых ног коснулись паркета, и она вздрогнула от странного ощущения: поверхность в точности повторяла температуру её кожи, создавая иллюзию отсутствия опоры.
— О, вазон! — проговорила она, заметив большое пятно зелени в углу. Даже с распустившемися цветами! Джису подошла к нему с надеждой, склонилась, чтобы вдохнуть аромат... Запах отсутствовал. Коснулась плотного воскового листа — искусственный. Это было маленькое разочарование: даже единственное «зеленое существо» в этом доме оказалось имитацией жизни.
Джису раздосадованно обернулась. Ни семейных портретов на стенах, ни старых снимков в рамках — ничего, что могло бы свидетельствовать о прошлом или привязанностях хозяина. Будто номер в дорогом отеле: место, где живёт лишь транзитный пассажир, не решающийся распаковать чемоданы.
Но всё же был единственный «изъян» в этой безупречной пустоте — старый магнитофон, примостившийся на полке. На фоне тончайшего экрана телевизора и хай-тек отделки он выглядел пришельцем из начала 2000-х — массивный, угловатый, с узорчатой сеткой динамиков. Джису провела пальцем по кнопкам, и на подушечке остался серый налет пыли. К нему давно не прикасались. Рядом высилась стопка дисков с выцветшими от времени обложками.
Шуршание шагов заставило её обернуться.
Чонгук вошел в комнату, энергично взъерошивая полотенцем мокрые черные пряди. На нем была простая белая футболка и мягкие домашние штаны. Без сковывающей брони пиджака его плечи казались менее напряженными, а сам он выглядел как обычный парень, которых по улице можно встретить, либо как студент после долгого учебного дня.
— Ого, — невольно вырвалось у неё. Губы сами собой растянулись в мягкой улыбке.
— Что «ого»? — уголок его рта едва заметно приподнялся. Он продолжал вытирать волосы, но в его взгляде проскользнуло любопытство.
— Мистер Чон в костюме и Чонгук в домашней одежде — это как два разных человека из разных вселенных.
— И какой из них тебе больше по душе?
— Тот, что в домашних трениках и с мокрой копной на голове, — честно призналась Джису.
— Хах, ну, приду завтра так на работу.
Джису усмехнулась и снова повернулась к своей находке, указывая на пыльный аппарат.
— Знаешь, даже невооруженным глазом видно, что эта штука выделяется на общем фоне. Откуда это древнее устройство?
Чон подошел ближе и посмотрел на магнитофон долгим, тяжелым взглядом ностальгии. Казалось, само присутствие этого прибора в комнате причиняло ему физический дискомфорт, как заноза на стопе, которую никак не можешь достать.
— Это от Сокджина. Точнее, когда-то он принадлежал ему, а теперь вот... передал мне в наследство.
— Он тоже любит музыку? — спросила Джису, не отрывая взгляда от запыленных коробочек.
— Да, был просто одержим, — Чонгук стоял позади, засунув руки в карманы домашних штанов. Его плечи, лишенные жесткого каркаса пиджака, выглядели непривычно мягкими. — В сущности, всё это — его коллекция. Он собирал её еще со средней школы. На первые заработанные деньги покупал новые заграничные диски и кассеты. Поэтому «любил» слишком простое слово.
— Ммм... А ты? — Она обернулась, поймав его взгляд. — Слушаешь что-то из этого? Здесь есть хоть один твой диск?
Он неловко пожал плечами, и по его лицу скользнула странная, почти застенчивая улыбка.
— Честно сказать, мне как-то не приходилось. Но Сокджин заставлял, хах, «оценивать» свои музыкальные приобретения.
Чон усмехнулся, и на мгновение его взгляд расфокусировался. Перед глазами вспыхнула фантомная картина: Сокджин со строгостью отчитывает Чонгука за то, что тот коснулся зеркальной поверхности диска жирными от котлеты пальцами; Сокджин, сосредоточенно подписывающий коробки черным маркером... Сокджин, напевающий под нос какую-то мелодию, которую Чонгук сколько не пытался - не мог вспомнить.
Чон резко моргнул, силой выталкивая эти образы в темные углы памяти.
— Так что тебе поставить? — Он бросил взгляд на цифровые часы: 21:57. — Заказы принимаются только до десяти вечера, поторопись.
— Поставь что-то веселое! — задорно потребовала Джису.
— Веселое? — он переспросил так, будто она назвала слово на мертвом языке. Его организм, привыкший к седативному покою и минорным аккордам, отозвался на слово «веселое» почти физической тошнотой. Он начал перебирать кассеты, его пальцы нервно скользили по корешкам.
— Ну, посмотрим... — пробормотал он. — Вот, например: «Реквием по несбывшемуся». Или «Одинокий шепот в пустыне». Очень ритмично, если любишь похоронные марши. А?
В глазах Джису заплясали смешинки, а затем сорвался и сам смех, а Чон, воодушевленный её реакцией, продолжил с абсолютно серьезным лицом:
— О, а вот это вообще хит: «For Mia» — песня, которую автор посвятил своей погибшей жене. Как по мне, идеально для танцев, если ты планируешь рыдать в процессе.
Её заливистый смех заполнил комнату, и казалось, стены этого дома содрогнулись от ужаса(!) — они никогда не слышали подобных звуков. Тени, привыкшие хозяйничать в пустых углах, испуганно попятились, уступая место этому живому, непривычному звуку.
— Или вот, — он выудил диск с поблекшим рисунком, — «Песнь об утрате молодости и ностальгической грусти по былым дням». Ну что, выбрала?
Джису запрокинула голову в смехе; её волосы рассыпались по спине, обнажая тонкую линию шеи. Чонгук на пару мгновений «залип», его взгляд замер на пульсирующей жилке у неё на горле.
— А, вот. Единственная на этом диске. Не поверишь, как подписана... — он ткнул пальцем в кривую надпись маркером.
— Как?
— «Танцевальная».
— Давай скорее ставь её.
Он нажал кнопку. Из старых динамиков вырвался бодрый, слегка хриплый ритм ударных — началась какая-то нелепая попсовая песня из прошлого с невероятно глупым текстом о «любви до гроба и дискотеках». У Джису загорелись глаза.
Чонгук нерешительно протянул ей руку. Она вложила свою ладонь в его, поднялась, и они начали чудачливо двигаться.
Джису потащила его за руки, вовлекая в центр комнаты.
Его тело сопротивлялось. Мозг фиксировал происходящее как чужеродный процесс, словно система безопасности пыталась заблокировать выброс дофамина. Но он не обращал внимания и смотрел на неё — на то, как она морщит нос, когда они сбиваются с такта, как её губы беззвучно подпевают дурацкому мотиву. В приглушенном свете их тени на стенах казались огромными и причудливыми.
— Когда ты в последний раз танцевал? — спросила она, усмехаясь и переминаясь с ноги на ногу.
— Что, настолько заметно? — он попытался подстроиться под её ритм, всё время смотря под ноги, чтобы не наступить на неё.
Они просто дурачились. Босые ноги глухо и ритмично топали по паркету — «топ-топ, шаффл, топ». Чон перестал пытаться «танцевать правильно» и просто повторял за её движениями и намёками. Он неумело кружил её, едва не задевая диван, и каждый раз, когда их ладони соприкасались, он чувствовал, как тяжесть внутри него на мгновение заполняется чем-то теплым и нежным. Интересно получается: с каждым разом, как эта девушка посещает пространство рядом с ним, его сердце вспоминает всё новые и новые давно забытые ощущения.
В тишине района, два силуэта танцевали под плохую музыку, и это было самым правильным, что случалось с этим домом за последние годы.
Музыка все еще билась о стены, когда он, поддавшись внезапному порыву, обхватил её за талию и оторвал от пола. Джису взвизгнула, вскинув руки ему на плечи, и комната закружилась перед её глазами в пестром мареве. Парень замедлял вращение плавно, плавно, пока её пальцы вновь не коснулись паркета, но всё же не выпустил её из кольца своих рук. Они замерли.
Магнитофон издал резкий, сухой «клац», возвещая о конце пленки.
Воцарившаяся тишина наполнилась тяжелым, рваным дыханием одного, которое смешивалось с дыханием другого, а расстояние между губами сократилось до ничтожных миллиметров.
Ладонь Чонгука зависла в волоске от ее щеки; она чувствовала исходящий от него жар каждой клеткой кожи, прежде чем последовало касание.
Он прильнул к ней. Сначала робко целуя излом брови, затем лоб, затем щеку. Но когда ее рот нашел его, плотина рухнула. Поцелуй стал глубоким, властным, когда он переплёл свой язык с её. Джи жарко выдохнула. Поймала себя на том, что мозг в таких моментах, оказывается, может полностью отключиться и дальше вести на автомате.
Она чувствовала, как он теснит ее назад, шаг за шагом, не разрывая контакта, пока мягкий велюр дивана не прогнулся под их общим весом.
Когда она оказалась прижата к спинке, а он навис над ней — тяжелый, горячий, окутывая запахом влажных волос и чистого тела, Джису скользнула ладонью по его правой руке.
Её пальцы нащупали чернильную вязь на его правой руке. Она скользнула от запястья до локтя, вверх по предплечью, ощущая под кожей переплетение вен и напряженных мышц, и нырнула под рукав футболки: ей нужно знать, где заканчивается этот рисунок и начинается сам Чонгук.
Чонгук перехватил затуманенными глазами, куда движется её ладонь, и одним движением стянул футболку через голову.
Жар, начавшийся где-то внизу живота, ударил в лицо багровым приливом. Перед ней предстало то, что так тщательно скрывалось под одеждой: его пресс, его атласная кожа груди, ключицы, шея. Татуировка переползала через всё плечо и, как оказалось,
затейливо уходила на левую сторону груди, к самому сердцу.
Он замер, давая ей возможность рассмотреть себя, в то время как его пальцы нежно и благоговейно перебирали её пальцы. Ему не было скованно или неловко. Напротив, в этой наготе чувствовал странное освобождение.
Он осознал, что хочет её, хочет чтобы только она так смотрела на него, только она рисовала пальцами по его телу, чтобы только лишь ей, Джи, было дано увидеть те частички его кожи, которые он прятал под грубым слоем материи от внешнего мира. Да что там, от самого себя!
Он подозревал, что время на седативных препаратах вытравили из его души способность к любви, к страсти, превратив либидо в пепел, но сейчас весь его внутренний мир кричал об обратном.
Джису медленно подтянула его кисть к своим губам и прикоснулась к его пальцам преданным поцелуем, не разрывая зрительного контакта.
Окончательно уверившись в её желании, Чонгук вновь навис над ней, сминая ее сопротивление нежностью. Его губы начали медленный, сводящий с ума маршрут: по линии скул, к подбородку, к чувствительной коже за ухом. Ресницы Джису затрепетали и плотно сомкнулись.
А когда его руки скользнули под её футболку, прошлись по спине, Джису показалось, что к её телу прикоснулось само пламя — его пальцы были обжигающе горячими на её, внезапно ставшей гиперчувствительной, коже. Она судорожно ловила ртом воздух, когда его губы спустились к ложбинке между ключиц, а затем начали покрывать плечи влажными поцелуями сквозь тонкую ткань футболки.
Мир окончательно утратил четкие контуры. Тот факт, что этот человек — закрытый, вечно контролирующий себя Мистер Чон — скрывал в себе столько трепета и обходительности, заставлял её сознание окончательно туманиться, погружая в тягучий омут наслаждения.
Когда он задрал её футболку выше, обнажая живот, и прижался своими горячими губами к нежной коже, Джису непроизвольно выгнулась навстречу, издав тихий, прерывистый вздох. Он продолжал не спеша спускаться ниже, оставляя дорожку поцелуев вокруг пупка, и каждый этот дюйм отзывался в её теле приятными судорогами.
Но именно в этот пиковый момент, когда наслаждение должно было окончательно вытеснить разум, в её мозгу, точно ледяная игла, пронзила мысль:
«Что он скрывает?»
Вопрос возник из ниоткуда, всё разрастаясь и разрастаясь. «Ну почему именно сейчас?!»
Пустые флаконы в мусорном баке.
Он не отвечает на вопросы.
Что он сделал?
Та тайна, которую он хранит.
Что он сделал?
Что он скрывает?
— Подожди..., — пролепетала она. Голос был слабым, едва различимым за шумом крови в ушах.
Чонгук не расслышал — или просто слишком глубоко погрузился в пучину страсти. Его губы продолжали свой путь вниз, сантиметр за сантиметром, приближаясь к поясу её джинсов. Джису зарылась пальцами в его влажные волосы, судорожно сжимая пряди, пока он продолжал обдавать её жаром своих губ.
Ей меньше всего на свете хотелось, чтобы он останавливался, но ядовитый голос в голове шептал: «Ты его не знаешь».
«Что он скрывает?»
— Чонгук...
Но её голос всё ещё оставался возбуждённым шепотом.
«Что он скрывает?».
Его губы коснулись края её брюк, а пальцы уже собирались расстегнуть пуговицу. Она собрала остатки воли и выдохнула, на этот раз чуть тверже:
— Чонгук, постой!
Он замер мгновенно.
Это резкое прекращение движения было почти физически болезненным.
Он приподнялся на руках, и в его глазах, темных и затуманенных желанием, промелькнуло острое беспокойство.
— Что такое, Джи? Тебе неприятно? — голос звучал хрипло, прерывисто.
Джису попыталась вдохнуть побольше воздуха, чувствуя, как сердце колотит в ребра.
Она в стыде накрыла ладонями лицо, мечтая просто раствориться на этом диване, в этот нелепый, досадный момент, лишь бы не видеть этого растерянного взгляда над собой. Тишина комнаты теперь была заполнена лишь их разгоряченным, прерывистым дыханием.
— Прости, — глухо выдавила она в ладони.
— За что? — Он оперся руками по обе стороны от неё, его большие черные глаза смотрели на неё с искренним недоумением.
— О Господи, это так глупо... — простонала она, чувствуя себя виноватой за то, что разрушила такую близость.
— Да скажи уже, в чем дело.
Джису медленно опустила руки, глядя ему прямо в глаза.
— Просто... Чонгук, я поняла, что совсем не знаю тебя. Настоящего тебя. Я так не могу.
Пару мгновений он молчал, переваривая услышанное. Она видела, как в его голове мелькают мысли, как он ищет причину её отказа и, наконец, находит её. Его лицо смягчилось. Вместо ожидаемого раздражения на губах появилась теплая, понимающая улыбка.
— Ладно, — выдохнул он. — Так будет по-честному.
Парень осторожно поправил её футболку, прикрывая обнаженный живот, и поднялся на ноги. Джису приподнялась на локтях, чувствуя себя виноватой и одновременно испытав колоссальное облегчение.
— Ты не сердишься на меня?
— Что? — Он прищурился, коротко усмехнувшись. — Конечно, нет. Просто дай мне пару минут «остыть».
Чон отошел к окну, ероша волосы ладонью. Его грудная клетка всё еще тяжело вздымалась, но с каждым вдохом дыхание становилось всё более поверхностным и размеренным, а возбуждение постепенно уступало место привычному покою, который был сродни покою кладбищенскому.
«Я совсем не знаю тебя».
Эти слова Джису эхом метались в его черепной коробке.
Он смотрел в черное стекло, в котором отражалось собственное бледное, словно восковое лицо, и чувствовал, как внутри затягивается тугой узел отчаяния.
Чонгук всё прекрасно понимал: его молчание убивало их близость сейчас, но правда — эта уродливая страница его прошлого, которую он сам с отвращением скрывал от глаз людей, словно её и не существовало — уничтожила бы её окончательно. Но ведь лишиться общения с ней - лишиться надежды стать более-менее нормальным человеком. Пришел к выводу, что в любом случае обречен. Какое бы решение ни принял, он видел лишь руины этого едва зародившегося доверия.
Мягкое прикосновение сзади заставило его замереть. Джису подошла бесшумно, обвив его руками. Её теплые ладони скользнули по его обнаженной коже и сомкнулись в замок на груди, а когда она прижалась щекой к его лопаткам, Чонгук почувствовал, как всё его сопротивление и вовсе рассыпается.
Он осторожно накрыл её руки своей ладонью, чуть крепче прижав их к себе,и в этом жесте было столько же нежности, сколько и потаенного ужаса: отчаянный, почти животный голод по человеческой близости и горечь осознания, что, впустив её в свою жизнь, он обрекает её на необходимость терпеть. А она не обязана его терпеть. Но ей в любом случае придется. Терпеть его.
— Хочешь, я отвезу тебя домой?
Он ощутил, как она решительно замотала головой. Пряди её волос защекотали его спину, вызывая невольную дрожь.
— Я хочу остаться с тобой, — прошептала она в его кожу.
Чон грустно усмехнулся, глядя на её тонкие пальцы, переплетенные на его теле. В этой улыбке было больше смирения, чем радости. Он мягко высвободился из её объятий и обернулся.
— Ладно, — выдохнул он, возвращаясь к привычной практичности. — Что тебе дать из одежды? Футболка подойдёт?
Джису кивнула, на её лице отразилось облегчение вперемешку с робкой надеждой.
— Да, — она слабо улыбнулась, стараясь вернуть их разговору хотя бы тень прежней легкости. — И мне бы умыться еще.
______________________________
__________________________
Она нашла его там же, в зале. Чон сидел на полу, в небрежной, изломанной позе, оперевшись спиной о каркас дивана и вытянув длинные ноги; взгляд, намертво прикованный к панораме ночного города за стеклом.
Джису заметила, что он уже успел приготовить ей место: на широком диване была расстелена свежая постель. Сухая, деловитая забота без лишних слов. Она невольно усмехнулась — этот жест был таким...его. Его футболка, выданная ей ранее, оказалась довольно велика; мягкий хлопок доходил до середины бедра, скрывая под собой её собственные брюки
Она опустилась на пол рядом, и так же как он, оперлась об спинку дивана. Тишину нарушило шуршание ткани о паркет.
Джису протянула свою руку ладонью вверх на полу, предлагая ему накрыть её ладонь своей. Уголок его губ приподнялся в едва заметной улыбке, и он накрыл её ладонь своей, слегка сжав пальцы, уверяя в своей привязанности.
Когда он повернул к ней голову, Джи увидела в глубине его расширенных зрачков нервное беспокойство. Черные пряди волос, еще влажные после душа, липли ко лбу, заслоняли веки, придавая ему трогательный вид. Глазами выискивает ответ на вопрос «ты не будешь судить меня прежде, чем я закончу?».
Чонгук снова отвернулся к окну, где рвано мерцали городские огни. Наконец он заговорил. Голосом, лишенным всяких интонаций, будто на кассетной записи кто-то читал старый, затертый до дыр протокол.
Что ж, хотя бы немножко, он ей расскажет.
— Тем летом стояла удушающая жара...
___________________
[Здесь должна быть GIF-анимация или видео. Обновите приложение, чтобы увидеть их.]
Neighbourhood — Nervous 🎶
Может, зря я стремлюсь к совершенству?
Признаюсь: этот лоск — моё средство.
Но паду ли я вниз, иль возьму главный приз,
Лишь бы стоило всё это жертвы.
В прошлом году упал в грязь лицом,
В прошлом месяце стало ясно одно:
Нужно что-то менять. И неделю назад
Я решил начать всё сначала опять.
«Как дела?» — ты спросила, заглянув мне в глаза...
Ох, лучше б ты не начинала...
Припев:
Ты заставляешь меня нервничать,
Боюсь и слово вслух произнести.
И потому мне проще промолчать.
Я так хочу на волю всё отпустить,
Но ты твердишь мне: «Нужно подождать».
Ты заставляешь меня застыть,
Я извернусь, чтоб лишь таким, как ты хочешь, быть.
Бридж:
«Мне стоит стихнуть?» (А?)
«Давай же, тише...» (Да?)
Ты видишь: стараюсь, ну так не злись же!
Верь мне, прошу я!
Обними, зацелуй, да!
Сделал бы всё я ради нас,
Лишь полюби меня...
Финал:
И ком в горле снова мешает дышать,
И я не знаю, куда мне бежать.
Я вечно меняюсь, знаю и сам —
Пора подбирать другие слова.
Всё лишь затем, чтоб ты могла наконец осознать:
Я способен на всё. Я могу всё принять.
____________________________
