Глава 21. Искренность и уязвимость
Джису как раз натягивала рабочие брюки — новые, ещё чуть жестковатые на ощупь, купленные на отложенную зарплату с тем особым чувством взрослой гордости, с каким надевают вещь, за которую заплачено рабочими часами в перерасчете на воны, — когда ей почудился звук.
Стук.
В дверь - непохоже. Как будто по стеклу стучали.
Она замерла, пальцы на мгновение застыли на поясе брюк. Но в комнате стоял лишь шелест материи да далёкий уличный гул из приоткрытого окна. «Показалось», — решила она, заправляя чёрную футболку и аккуратно пригладив ткань ладонями, и вышла в прихожую, прислушиваясь.
Тишина.
И тут — снова. Чёткие три стука. По стеклу.
Её плечи едва заметно напряглись. Всё таки не плод воображения. Уши сразу подсказали направление, и она пошла на звук босиком и осторожно. Уши безошибочно повели её к кухне.
Солнечный свет лился в окно, занавески — светлые, тонкие — шевелились от ветра, словно дышали и тихо шептались между собой. Джису шла босиком по холодному полу, осторожно, боясь неизвестного источника звука и боясь спугнуть то, что ждало её по ту сторону стекла.
Стук повторился.
Джи подбежала к окну и резко дёрнула занавески.
И замерла.
В оконном проёме — лицо Чонгука.
На мгновение она не поверила глазам. Улыбка сама собой вспыхнула на её губах, тут же сменившись недоумённой хмуростью, брови сошлись, ведь трезвость ума нагнала сердце.
Она выглянула вниз — и увидела картину целиком: он держался за аварийную лестницу, вцепившись в холодные металлические перекладины руками настолько невозмутимо, будто это было самым естественным местом для утреннего визита. Его рубашка трепеталась на ветру, чёрные волосы взъерошенно колыхались, придавая ему вид почти безрассудного юноши — живого и бесшабашного.
Джису усмехнулась, не скрывая растерянности.
— Что ты тут делаешь?! — спросила она громче, чем собиралась, и быстро оглянулась, не стал ли этот абсурдно-романтический спектакль зрелищем для чужих глаз. Главное чтобы домоправительница не увидела, остальное — пустяки.
— Привет, — спокойно отозвался он, будто стоял у двери, а не висел у её окна. — Впустишь?
Она покачала головой, всё ещё не веря, затем распахнула окно настежь, отодвинула занавески. Чонгук ловко перекинул через подоконник сначала одну ногу, потом другую, скользнул внутрь, и кухня вдруг стала слишком маленькой для двух людей.
Он даже не дал ей времени что-либо сказать.
Подойдя к ней, обхватил её лицо ладонями — горячими, решительными — и припал к её губам так, будто это была его первая порция кислорода за сегодня. Его губы касались её — осторожно, исследуя, меняя угол, ритм, давление, словно он действительно искал все возможные способы как коснуться её правильно, словно это было искусство, которому он решил отдаться целиком.
Она не успела ни удивиться, ни возмутиться.
Поцелуй накрыл её внезапно, как накрывает волнами прилив. Сердце лишь дёрнулось, споткнулось в груди, и в следующую секунду всё тело поддалось, размякло, потекло, как топленное масло под жаром, колени ослабли, дыхание сбилось. Она положила ладони на его запястья, ощущая биение его пульса в венах, температуру кожи, соединение дыханий.
Он отстранился, не спеша, глядя ей прямо в тёмные, внимательные глаза. И тут же спохватился насупив брови:
— Ты же не была против?
Джису усмехнулась:
— Если уж спрашивать, то до, а не после. Ты знаешь, что ты невоспитанный?
Он ухмыльнулся:
— Да.
Затем вдохнул воздух. Ещё раз. Чуть приблизился, наклонившись к её волосам.
— У тебя... — он снова вдохнул, словно проверяя свои рецепторы, — волосы... чем так вкусно пахнут?
Джису моргнула.
— Ну ты даешь, — усмехнулась она. — Аптечный шампунь за пять тысяч вон.
— Слушай... — он снова наклонился, вдохнул глубже. — А пахнут-то как...
Джису рассмеялась легко, по-девчоночьи, пока он обхватил её голову и с полной серьёзностью принюхивался к её волосам, будто это было делом первостепенной важности.
— Эмм... — она снова хихикнула, и чуть отстранилась, всё ещё привыкая к его пугающе близкому присутствию. К тому же, в голове всплыл тот разговор с Синдзи...
Он уловил отдаляющийся жест.
— Что?
— Да вот.. просто ещё не могу привыкнуть, что ты.. ну что мы...—она шумно выдохнула воздух, попыталась помочь себе жестами, — что мы так внезапно сблизились.
После секундного раздумья он молвил:
— Хочешь, я стану поодаль. Мне главное чтобы ты была в поле видимости. - он отошел на пару шагов, явно её поддразнивая.
Джису усмехнулась. «И это тот самый Чон Чонгук, который своим полным безразличия и отстраненности видом напрягает всех вокруг?...».
— Будешь чай... или кофе? — спросила она, хотя отлично знала, что из так называемого «кофе» у неё имелись лишь жалкие стики из офисного кафетерия, пахнущие больше картоном, чем бодростью.
— Нет, я ненадолго, — ответил он, с интересом оглядывая кухню, будто запоминал обстановку на случай долгого отсутствия. — Накамото должен обсудить со мной какие-то договора. — Он сделал короткую паузу, словно взвешивал слова на мыслительных весах. — Просто хотел увидеть тебя перед работой.
Губы её, тронутые этим признанием, непроизвольно изогнулись в мягкой улыбке — той самой, что выдаёт радость раньше, чем разум успевает её прикрыть. Чтобы не выдать себя окончательно, она тут же занялась кухонной поверхностью: сдвинула кружку, поправила салфетку, провела ладонью по столешнице, которая и без того была чиста.
— Ну мы же в одном офисе работаем, мистер Чон, — сказала Джи нарочито будничным тоном. — Хочешь не хочешь — всё равно наткнёшься на мою мордашку.
Его губы тихо дрогнули; Чон глазел на неё так долго, что стало неловко. Ни начальственной строгости, ни привычной отстранённости; на замену пришел теплый, густой, почти осязаемый взгляд — теплее того утреннего крепленого кофе, который он обычно пил, не морщась от горечи.
Она бы, пожалуй, и дальше стояла с чашкой в руках, опираясь бедром о столешницу и разглядывая его красивое лицо, если бы внезапная мысль не ударила её церковным колоколом, отчего выражение её мгновенно переменилось, глаза расширились, брови взлетели:
— О Господи! Мой автобус! А я ещё даже зубы не почистила!
Она заметалась по квартире в лихорадочной спешке, пригладила волосы, схватила расчёску, исчезла в ванной. Вода зажурчала, вторя её панике.
— Давай поедешь со мной на машине, — невзначай сказал Чон, прислушиваясь к шуму воды.
Джи выглянула из ванной — с зубной щёткой во рту, с пеной на губах, и в таком нелепом виде уставилась на него.
— Ещё чего! — пробормотала она, стараясь не расплескать пасту. — Чтобы все увидели?! А потом начали жаловаться: «А меня мистер Чон не подвозит на своём "Мерседесе" на работу!»
Парень довольно хмыкнул. Ему это казалось забавным. Ей — вовсе нет.
Она вскоре выскочила из ванной и стала судорожно запихивать первые попавшиеся под руку вещи в сумку, не особенно разбирая, что именно берёт.
— Стой, — сказал он и перехватил её за запястье.
Джи замерла. Он, с неожиданной заботливостью, поправил выбившуюся прядь волос, заправив её за ухо, убедившись, что та не выскочит снова из-под негласной дисциплины.
— Так-то лучше.
Прежде чем он опять своими черными глазами заставит её упасть в неловкость... Первая мысль была простая и почти детская — чмокнуть его в щёку, без подтекста, без обязательств. Но...
Всё, мгновенье потеряно, неловкость взяла верх, и вместо этого она вдруг вытолкала его к окну.
— Сударь, — сказала Джису с напускной строгостью, — имейте совесть покинуть это помещение, иначе мне придётся вас вытолкать.
И лишь после этого ей пришло в голову, что она — вообще-то — разговаривает со своим боссом. Более того: в суете даже забыла смутиться за свою до ужаса простую квартирку. Но, судя по его виду, он вовсе не возражал.
Через минуту Джи увидела его снаружи: молодого человека в офисной рубашке и брюках, спускающегося по аварийной лестнице на фоне кирпичного двухэтажного здания. Он спрыгнул на поросшую травой дорожку у цоколя, махнул ей рукой, тепло улыбнулся.
Она махнула в ответ — и, сделав над собой усилие, отлипла от окна, закрыла его и, схватив сумку, побежала на автобусную остановку, с довольной улыбкой прокручивая события столь необычного утра.
___________________________
Плотные жалюзи в кабинете главы "Better Ways" пропускают узкие полосы света. На столе — разложенные папки, распечатки, планшет с открытым черновым вариантом бюджета. Кофе остался без внимания и остыл настолько, что маслянистая пленка на его поверхности напоминала лед на темной осенней луже.
Юта стоит у стола, опершись о перила гостевого дивана, и пролистывает папку, не глядя на Чонгука — привычка человека, который уверен, что его слушают и без зрительного контакта.
— Остался ещё один договор, Чон. — секретарь положил скрепленные листы поверх того, что читал босс. — Не «пожар» как срочный, но если его не закрыть сейчас, он потом вылезет боком.
Чонгук, не поднимая головы от экрана, произнёс:
— Если «вылезет боком», значит срочный. Давай.
Чон поймал себя на том, что только сейчас обратил внимание на внешний вид своего секретаря: волосы торчат как попало, пряди у висков заломились странными углами, лицо было помятое, с тем самым сероватым оттенком кожи, который появляется, когда организм так и не понял, был это сон на два часа или кома на пятнадцать.
— Чё это у тебя вид такой помятый?
Юта лишь усмехнулся краешком рта, не поднимая глаз от папки в руках, ища нужные страницы, и ответил:
- Если бы ты тусил вчера со мной, у тебя был бы такой же вид.
Чонгук хмыкнул.
— Возможно, обзавелся бы даже этим, - он оттянул воротник рубашки и продемонстрировал засос на шее.
Чон вымучил подобие улыбки и шумно вдохнул носом воздух.
Юта кладёт папку на стол, аккуратно разворачивает её так, чтобы место для подписи было снизу, как раз возле руки босса: он верил, что такие вот мелочи могут повлиять на исходное решение.
— Рамочный агентский договор с BW Strategic Solutions. По факту — это оптимизация финансовых потоков между нашими региональными филиалами и центральным офисом.
Чонгук медленно пролистал первые страницы.
«Договор агентского сопровождения»
«Оптимизация финансовых потоков»
«Передача операционных полномочий»
Он бегло пробегает глазами по каждой строке, но смысл бумаг и куда клонит его секретарь он уловил. Чон нахмурился.
— Мы же обсуждали аутсорсинг.
Почему здесь говорится об агентском сопровождении?
— Потому что аутсорсинг — лишние налоги. — поясняет Юта спокойно, как студенту. — А здесь агент действует от имени компании, а не от себя. Юридически мы сохраняем контроль над денежными потоками, а налоговая не задаёт лишних вопросов и не тянет большие проценты на себя.
Чонгук задерживает взгляд на абзаце.
— Контроль... — он принялся читать вголос: —
«Агент вправе представлять интересы принципала (центрального офиса BW) при заключении финансовых и сопутствующих сделок». Тебе не кажется , что это довольно широкая, размытая формулировка?
Юта снизил плечами.
— Да стандартная формулировка, чё ты прикопался. Если сужать — каждый платёж будет стопориться на согласованиях. Ты же сам говорил, что филиалы задыхаются от бюрократии.
Чонгук хмыкает, листает дальше. Спустя минуты внимательного чтения указал ручкой на нужный абзац:
— Вот здесь. Пункт 3.4. «Агент вправе заключать сделки в пределах утверждённого бюджета». «В пределах утверждённого бюджета»... Кто именно утверждает бюджет?
— Ну ты. — Юта сделал «само собой разумееющийся» жест рукой. — Здесь без изменений. Агент не рисует цифры с потолка, он работает по лимитам, которые уже есть.
— То есть по лимитам, которые устанавливает центральный офис. То есть я.
— Бинго! - щелкнул пальцами Накамото.
Чонгук задумался, прокручивая увесистую ручку в пальцах. Его волновал вопрос не «подписывать или нет?» . А вот этот: кто будет формально отвечать за финансовые операции между филиалами? В принципе, Юта поднял важный вопрос. Если каждый филиал сам — это будет хаос, куча подписей, проблемы с аудитом (внешней налоговой проверкой). А если центральный офис напрямую — то у него просто не хватит доверенных кадров, которые бы четко за этим следили, а это перегруз и стопорение операций. Выходит, им действительно нужен один доверенный агент от лица компании.
Что ж: идея Юты имеет под собой объективные плюсы.
— А если он их превышает? В смысле бюджетные лимиты.
— Тогда это нарушение договора. И ответственность — на агенте. — Юта сделал паузу. — По крайней мере формально.
Чонгук приподнял бровь и серьезно уставился на Юту.
— «Формально» мне не нравится.
Юта закатил глаза:
— Формально — это язык договоров. Если говорить проще, то агент — он просто исполнитель. Да слушай, мы же не первый год работаем с нашими филиалами! Ты что, мне не доверяешь?
Чонгук пролистывает к разделу ответственности.
— Вот это место. «Ответственность агента ограничивается суммой полученного вознаграждения». То есть если они ошибаются на десять миллионов, а заработали сто тысяч...
Юта продолжил:
— ...то сто тысяч — максимум, что мы можем вернуть. — он пожал плечами. — Да. Это рынок. Все хотят иметь выгоду. Иначе ни одна структура на такое не подпишется.
Чонгук устало откидывается на спинку кресла.
— То есть все риски опять на нас.
Юта развел руками:
— Как и у любой головной компании. Зато скорость финансовых операций и прозрачность перед инспекцией.
Чон перелистывает ещё страницу, замолкает, смотрит на подпись внизу страницы — пустое место.
— Срок?
— Полтора года, то есть шесть кварталов, шесть квартальных отчетов. С автоматическим продолжением контракта. — Секретарь натянул улыбку и сквозь её добавил: — Конечно же, если никто не возражает.
— А расторжение контракта? Я могу расторгнуть его в любой момент? Например, я отказываюсь от услуг агента.
— По уведомлению за девяносто дней. — механично ответил Юта. — Или сразу, при грубом нарушении. — он сделал короткую паузу. — Но, опять же, всё это типовые условия.
Чонгук смотрит на реквизиты.
— Деньги куда уходят?
— На наши операционные счета. Если будет проверка — это даже плюс: всё прозрачно, налоговая в восторге.
Чонгук выжидающе смотрит на место для подписи внизу страницы. Словно бумага могла бы и сама принять решение, телепатически поняв то, что происходит у него в голове. Он берёт ручку, но останавливается.
— И зачем ты пришел со всем этим ко мне именно сейчас?
Юта закрывает папку ладонью, слегка наклоняется вперёд над столом.
— У нас аудит, внешняя проверка, через месяц. Лучше, чтобы структура уже работала, чем объяснять, почему у нас хаотичные внутренние переводы без единого независимого агента — вопросов будет в разы больше. А так у нас есть понятная схема и ответственный агент.
Чонгук несколько секунд помолчал, опять пробегая глазами по страницам, делая сальто увестистой ручкой в пальцах, морща лоб и пытаясь убедить себя в правильности принятого решения.
— Выглядит как формальность... — уверяет он сам себя.
Юта с лёгкой иронией добродушно улыбнулся:
— Слушай, рискуешь ты — рискую и я. Я бы не стал приносить тебе непонятно что в девять утра, даже не попив кофе и не прозондировав почву. Это тебе не шуточки.
Чон поставил подпись размашисто, с нажимом, от которого тонкая бумага жалобно скрипела. Острые углы букв напоминали шипы терновника, а длинный, тянущийся хвост последней буквы перечеркивал страницу, словно ставя точку в затянувшемся споре в его голове. Один росчерк. Потом второй.
— Надеюсь, преимущества твоей затеи не заставят себя ждать.
Юта аккуратно забирает папку двумя руками.
— У тебя кофе сейчас льдом покроется. Попроси свою администраторшу Ким заменить его. Она всегда приносит вкусный кофе на наши совещания.
Накамото направился к двери, а Чонгук ещё долго проводил его своим свинцовым взглядом в спину, расценивая сказанную секретарём фразу как обычный совет или дружеский подкол.
______________________
Чонгук ещё немного посидел, машинально покачивая ногой, как маятником, пытаясь вытрясти из себя лишнее напряжение. В итоге он резко выдохнул, поднялся, одёрнул пиджак, как обычно свисавший на плечах, и вышел из кабинета: сидеть дальше было бессмысленно. Пора поговорить с офисным «пауком» Джехуном. Самое время проверить, что тот накопал с их последнего разговора.
В коридоре, среди снующих туда-сюда сотрудников, он ещё издалека заметил её — Джису шла ему навстречу, лавируя между сотрудниками с папкой под мышкой.
«Джису», — механично произнесло сознание. Стоило ему уловить знакомую макушку, как внутри щёлкнул невидимый тумблер: сосредоточенная морщина на лбу разгладилась, а черные глаза, ещё секунду назад мутные, вдруг заискрились живым светом; внутри что-то тёплое и живое лениво потянулось, аж захотелось расправить плечи. Эндорфины, или как там это у нормальных людей называется — он бы не взялся объяснить, но суть была проще: ему становилось легче просто от того, что она рядом.
Джису тоже заметила его. Задержала взгляд на его красивом лице, потом — будто спохватившись — опустила глаза ниже, к расстёгнутому вороту рубашки, где виднелась его бледная шея и тонкая линия ключицы.
Когда они поравнялись, их пальцы в миллиметре друг от друга дрогнули и на мгновение соприкоснулись — случайно и невинно, но от этого касания по коже пробежал тихий электрический разряд. Оба непроизвольно сдержанно улыбнулись, и им пришлось приложить заметное усилие, чтобы ни жестом, ни взглядом не выдать себя среди чужих глаз. Через секунду они разошлись без слов и без остановки, оставив после себя нежно-напряженное послевкусие.
Джехун-«паук» сидел в дальнем углу рабочего отдела, тяжёлый и неподвижный, как тёмная гора. Он пристально смотрел на экран из-под нахмуренных, кустистых бровей, время от времени почесывая отросшую щетину. Его габариты казались несоразмерными офисному пространству — стул жалобно поскрипывал каждый раз, когда он чуть смещался за столом, словно протестуя против такого груза ответственности.
Чонгук подошёл ближе, кивнул:
— Доброе утро.
— Доброе утро, мистер Чон, — отозвался Джехун низким, басовитым голосом, не сразу отрывая взгляд от экрана и заметив подошедшую фигуру босса выпрямил плечи.
Чонгук сложил руки на груди, опёрся бедром о край стола и перешёл к делу:
— Джехун, как там то поручение, о котором я вас просил недавно? По несостыковкам в цифрах. Нашли что-нибудь необычное?
Джехун провёл ладонью по широкому лицу, стирая усталость, и честно ответил:
— Да вот последние три дня только этим и занимаюсь: сканирую каждый ряд, сверяю входящие и исходящие, смотрю на движение средств по подразделениям. Всё чисто. Похоже на разовый сбой, не более.
— То есть после последнего квартального отчёта никаких несоответствий больше не было? Ты считаешь, что это был разовый сбой? — уточнил Чонгук, нахмурившись.
Джехун почесал затылок, будто ещё раз прокручивал цифры в голове.
— Ну... да. Всё сходится до воны. Если кто-то и игрался с цифрами, то сделал это либо очень давно, либо очень аккуратно.
Чонгук отвёл взгляд в сторону, задумавшись. Его челюсть заметно напряглась. Отсутствие зацепок его не успокаивало — скорее наоборот.
Уловив это выражение, «паук» добавил уже более осторожно:
— Если честно, здесь бы айтишников подключить. Пусть напишут скрипт, пройдут по всей системе не глазами, а алгоритмом. Если кто-то умный замёл следы, человеческим глазом это можно и не увидеть.
Чонгук медленно кивнул, соглашаясь больше с ходом мысли, чем с самим предложением. Он хлопнул Джехуна по широкому плечу.
— Ладно. Действуй как знаешь. И держи меня в курсе.
Джехун кивнул в ответ, а Чонгук уже уходил, унося с собой странное чувство: ни с того, ни с сего вдруг ставшие слишком ровные цифры иногда пугают сильнее, чем явные ошибки.
______________________
Их ноги, идущие рядом по асфальтированной улице большого вечернего города, в том редком ритме, который возникает только между людьми уже привыкшими к присутствию друг друга, но ещё не решившимися назвать это близостью.
Удобный каблук её туфель неслышно касается асфальта. Брюки прямого кроя слегка колышутся при ходьбе, задевая щиколотки; черная футболка поверх них и сжимающие ремешок сумки пальцы.
Рядом — его шаг. Чуть шире и медленнее. Чёрная рубашка заправлена в повседневные брюки, рукава по привычке неопрятно закатаны до предплечий — на самом деле этим жестом он выдавал своё презрение к офисной одежде в целом, которую он терпеть не мог, но был вынужден надевать изо дня в день вот уже сколько лет.
Их плечи почти соприкасаются, но между ними всё ещё остаётся осторожное пространство для паузы.
Миновав тёплый свет витрин, они зашли в книжное кафе «Dok-seo ka-pe» (Кафе для чтения), о чем заявило тихое звяканье колокольчика над дверью.
Помещение встретило их теплом дерева и мягким золотистым освещением. Высокие стеллажи до потолка, аккуратно расставленные в продуманном порядке книги. Полки подписаны мелким шрифтом, кресла с тканевой обивкой, столики из светлого дерева, на них — стопки книг, словно кто-то только что читал и вышел «на минутку». Растения у больших окон, за которыми вечер медленно растворяется в темноте; люстры с круглыми плафонами висят, как застывшие полумесяцы. Наверное, здесь отдыхает всё: тело, разум и душа.
В предвкушении чего-то приятного они прошли внутрь, как тут глаза Чонгука зацепились за один из столиков у входа, и увиденное заставило его замереть на месте и на пару секунд выпасть из реальности.
За одним из столов, в нескольких шагах от двери, к нему спиной сидел парень в военной форме. Рядом — ещё несколько парней, смеются, переговариваются, кружки на столе. Обычная в этом заведении сцена.
Со спины сходство было почти жестоким. Та же ширина плеч, те же коротко подстриженные волосы, даже манера сидеть с ровной осанкой. На мгновение кафе исчезло: полки с книгами, тёплый свет, запах бумаги и кофе — всё это схлопнулось в одну точку, в этот силуэт. На пару секунд мозг заставил его поверить в подлую шутку. Сокджин. Здесь. Живой. Сидит спиной и не оборачивается.
Чонгук понимает, что смотрит слишком долго, уже тогда, когда парни за столом замечают его взгляд. Смех становится тише, один из них толкает локтем того самого в форме. Тот оборачивается - может странный тип что-то увидел сзади него?
Чужое лицо. Похожие черты — да. Но не он.
— Эмм... — всё же тот военный парень с лёгким раздражением начал хмуриться на Чона, что быстро переросло в вопрос. — Какие-то проблемы?
Джису сразу переводит взгляд на Чонгука. Что же он скажет и вообще, будет ли с этим что-то делать? Замечает, как его взгляд стекленеет, как пальцы едва заметно сжимаются.
Он моргнул. Сознание неохотно возвращалось на место. Чонгук отвёл взгляд, опустил голову, как будто извиняясь.
— Простите. Обознался. — глухой голос словно прошёл через плотную ткань, но слишком быстро, отчего те могли воспринять его как небрежность. — Хорошего вечера.
Он слегка кивает и берёт Джису за локоть — аккуратно, почти извиняясь за прикосновение — и уводит её дальше вглубь кафе, туда, где свет приглушен, отчего люди уже не имели лиц, а лишь очертания.
Они заняли диванчики у окна. Перед ними, ближе к центру зала, в несколько полукругов стояли стулья, сходившиеся, как линии перспективы, к одной точке. В этой точке, на высоком стуле, сидел мужчина в очках с аккуратно-странной бородой — обычный атрибут творческих людей. Он держал раскрытую книгу в чёрной обложке, золотистое название поблёскивало в свете ламп, и поза его была рассчитана так, чтобы его было видно из любого угла помещения.
Джису воодушевленно следила за реакцией Чонгука. Понравиться ли ему? Ему комфортно? Может, он уже пожалел, что согласился прийти на прочтение стихов в камерной обстановке. Но вроде бы спокоен и даже улыбается ей...
Но Чон до сих пор буравил взглядом широкую спину в форме, сидящую у дверей. «До чего же похож...»
Он с трудом заставил себя оторвать и глаза, и разум от того тела, и вернулся к Джи, натянул улыбку.
— Всё в порядке? - осторожно спросила Джи, с переживанием вглядываясь в его лицо.
— Да, да, — он поспешил подкрепить слова натянутой улыбкой. — Вспомнился один случай просто.
Джису поняла что этим «одним случаем» он не собирается делиться, отчего внутри неприятно зазудело. Она не стала настаивать. Лишь кивнула и отвела взгляд, заставив себя сосредоточиться на чтеце, на книге, на сегодняшнем вечере.
А Чонгук остался наедине с раздражающим осознанием: к слову, эта паранойя и его самого порядком заколебала.
Чтец на высоком стуле нарочито церемониально прочистил горл, поправил очки, медленно провёл взглядом по залу, словно проверяя, все ли на местах, и только потом заговорил:
— Это хокку приписывают поэту эпохи Эдо, — он вновь поправил очки. — Оно о пленном бытии. О том, как незаметно мы проходим сквозь собственную жизнь.
Он сделал паузу — излишне длинную, как показалось Чонгуку, — и прочитал, выговаривая строки медленно, с расстановкой:
— «Бледный вечер.
На чашке холодный след —
жизнь тоже остыла.»
Несколько человек в зале едва заметно кивнули, кто-то выдохнул так, словно эти три строки только что объяснили ему всё. Чтец закрыл глаза на секунду, смакуя эффект, и добавил:
— Японское хокку редко говорит прямо. Оно оставляет пространство. Пустоту. В которой мы должны узнать себя.
Он снова раскрыл книгу, готовясь читать дальше.
— А вот, посмотрите, насколько похожие образы использует другой поэт этой же эпохи. Кто знает, может они даже видели друг друга вживую и читали свои стихи.
«Бледный утренний свет —
тень чашки на пустом столе.
Я тоже — лишь тень.»
В японской поэзии молчание не означает паузу. Это продолжение строки.
Чонгук, тем временем, сложил руки на груди, откинулся на спинку диванчика и с выражением скучающей отстранённости начал скользить взглядом по залу. Посетители были разношёрстные: пара нарочито «артистичных» типов в черных водолазках и с серьёзными лицами; вполне заурядные люди с улицы, зашедшие сюда, вероятно, из желания прикоснуться к чему-то «культурному»; несколько пожилых — один мужчина с аккуратной тростью, женщина в жемчужных серьгах, сидевшая неподвижно, как фарфоровая статуэтка. Где-то сбоку девушка с короткой стрижкой что-то усердно записывала в толстый цитатник, не поднимая головы, словно боялась упустить хоть одно слово и тем самым потерять шанс на «просветление».
Чонгук хмыкнул про себя. Лицо его приняло выражение вежливой скуки — то самое, которое он обычно надевал на бесконечных совещаниях. Он пытался вслушаться. Правда пытался. Ловил слова, отдельные образы — «вечер», «след», что-то там про «остыла» — но всё звучало для него словно белый шум на старом телевизоре.
Он повернул голову и посмотрел на профиль Джису. Она сидела чуть подавшись вперёд, подбородок приподнят, внимательные распахнутые глаза. Было видно — ей нравится. Почти так же сильно, как ему последним временем нравилось глотать психотропы в попытке заглушить сознание. «До чего же она красивая...»
Когда чтец всерьез начал искать скрытые смыслы в том, какого цвета была тарелка в очередным хокку, Чонгук не выдержал. Он наклонился к Джи и громким шёпотом, в котором сквозило плохо скрываемая цель отвлечь её и развеселить, произнёс:
— Очень утонченная муть. Слышал, подростки называют подобное «кринж».
Джису едва не прыснула. Она легонько хлопнула его ладонью по плечу, на что он усмехнулся.
— Тише, — прошептала она в ответ. — Не порть людям атмосферу.
— Вон смотри, — не унимался он и кивком указал куда-то вперёд. — Тот тип вообще спит.
Она посмотрела туда, куда он указал: усатый мужчина с солидным животом сидел, сложив руки на груди, голова его клевала носом, и в редких промежутках между кивками сна он едва заметно всхрапывал.
— Он всегда спит, — так же тихо сказала Джису.
— Я его точно не осуждаю, — протянул Чонгук, явно ожидая поддержки.
— Хватит, — она повернулась к нему и улыбнулась. — Ты сам предложил сюда прийти.
— Ну что ж, — он вздохнул с преувеличенной обречённостью, — в жизни всегда бывает первый и последний раз.
— Ха-ха, — передразнила его Джи.
В этот момент несколько человек, сидевших перед ними, раздражённо обернулись — с тем коллективным выражением лица, которое ясно говорит: «Вы мешаете нам приобщаться к вечному».
Джису и Чонгук одновременно замолчали, переглянулись и виновато улыбнулись друг другу. Смех пришлось глотать, как запретный напиток, но от этого он стал только слаще.
Чтец, между тем, ещё долго и обстоятельно рассуждал о природе хайку — о «сдержанной форме», «японском молчании», «умении сказать всё, не сказав почти ничего».
Чонгук слушал вполуха и сдерживал зевок чисто из вежливости. Он то и дело переводил взгляд с чтеца на Джису, и всякий раз в её профиле находил больше смысла, чем во всех этих рассуждениях о поэзии.
— Он объясняет настолько банальные вещи так заумно, зачем? Надеется, что из-за обилия сложных слов они покажутся глубже?!
Джису сжала губы в усмешке - Чон был прав, сегодня как по закону подлости (когда она впервые привела с собой гостья!) какая-то скучная чепуха.
— Обычно тут намного интереснее...- пробормотала Джи, оправдываясь за атмосферу сегодняшнего зала.
Он наклонился и молвил тихо ей в ухо, отчего у неё пошли мурашки по рукам.
— Я уверен, что так и есть. Но я хочу чтобы сегодняшний вечер прошел лучше, чем может предложить этот сноб в очках.
Джису обернулась и встретилась с близким взглядом больших черных глаз Чона, отчего воздух на мгновенье застыл в её легких, как тут громкий голос чтеца оживил аудиторию:
— А теперь, по старой традиции нашего клуба, попросим кого-нибудь из наших сегодняшних гостей зачитать следующие хайку. — Он прищурился, его взгляд скользнул в дальние ряды, туда, где свет ламп уже не доставал, где лица превращались в тени. — Девушка... — он наклонил голову. — В дальнем ряду, у окна.
Брови Джи удивлённо приподнялись, глаза расширились, и она указала пальцем на себя:
— Я?..
— Да, да, вы. Проходите. Садитесь сюда.
Она вновь обернулась к Чонгуку со взглядом полным растерянности и тихой нервозности. Чонгук встретил этот взгляд спокойной улыбкой, кивнул в стооону центра, мол: иди, ничего страшного, если что — я здесь.
И этого оказалось достаточно. Джису поднялась, прошла между узкими рядами стульев, а когда села на высокий стул, несколько раз нервно одёрнула черную футболку, только бы голос не подвёл, только бы не опозориться....
Её голос оказался тише, чем у чтеца, из-за этого все присутствующие уши вслушались.
— «Белая луна.
Тени тех, кто канул в прах,
Тянут руки к нам».
«...Стынет старый пруд.
В зеркале седой воды —
Лики мёртвых лет.»
Чонгук замер. Последующие строки он смотрел не на неё: его взгляд был прикован куда-то вниз, в одну точку на полу, как будто именно там открывалась бездна, поглощающая трезвость его ума.
— «Снег укрыл траву.
Но под ним болят и ноют
Старые грехи».
Внутри что-то болезненно сжалось. Он видел эти картины яснее всех присутствующих. Ему не нужно было воображать — «старые грехи» действительно болели и ныли, как залавненная рана перед дождём; они приходили сами, навязчиво, почти ежедневно.
Джису, закончив, посмотрела вдаль — туда, где у окна темнел силуэт Чонгука. Даже в полумраке она разглядела то, как он напрягся: плечи чуть сжались, подбородок опустился, взгляд уткнулся в одну точку на полу, застыл, как у человека, которого внезапно настигло воспоминание, от которого не спрятаться. Джису стало не по себе от одного вида его лица — побледневшего, осевшего, словно вдруг ставшего старше.
— Давайте, по нашей традиции, похлопаем сегодняшнему чтецу-гостю! — бодро объявил главный чтец, разрезая тишину.
Зал ожил. Раздались аплодисменты. Джису с облегчением захлопала тоже.
Возвращаясь на своё место, она довольно посмотрела на Чонгука. Он хлопал вяло, без энтузиазма, но улыбался. Улыбался тому, как её лицо просветлело, как в глазах загорелся тот самый свет, который направлял и его самого в этой темноте.
Глаза Джису заблестели скопившейся влагой, хотя она на переставала улыбаться, Чон это заметил и переменился в лице.
— Ну чего ты?.. — тихо сказал он, обнимая её за плечи.
— Просто... — она попыталась улыбнуться, но голос дрогнул. — Никто никогда не приходил со мной на поэтические вечера. Все эти два года, сколько кафе существует, я всегда приходила сюда одна.
Девушка опустила взгляд на свои пальцы на коленях, нервно сминающие салфетку.
— Я правда думала, что никому нет дела до того, что мне нравится. До того, как я провожу свои самые лучшие мгновенья. Что меня тревожит и что вдохновляет. Пока...
Джи подняла глаза и посмотрела на него прямо. И как же приятно ей было увидеть в них то, чего она боялась не найти: тёплое внимание, спокойную поддержку, простую человеческую отзывчивость. И, возможно, именно это и было самой запоминающейся поэзией этого вечера.
Чонгук накрыл её пальцы, сминающие бедную салфетку, своей большой ладонью и мягко сжал. Не разрывая зрительный контакт, вблизи к её лицу, он молвил тихо, лишь для неё:
- Я готов приходить сюда так часто, как тебе захочется. И... хах, хотя я ничего не смыслю в литературе и во всех этих ваших «хикко», но видеть, как ты улыбаешься, заставляет меня что-то чувствовать тоже. — его ладонь уже направилась к месту под сердцем, но он сдержался, страшась, что минутная слабость покажется избыточной и неуместной. — Что-то... Радость возможно... Да, назовём это радостью.
И уже мысленно добавил «именно радости в этом бреде существования я больше всего и ищу».
Её взгляд, подёрнутый влажной дымкой, был полон безоружной признательности. В этот миг прелесть момента сузилась до его физического присутствия: он был здесь, осязаемый и настоящий, разделяя с ней мгновение, которое едва ли представляло для него ценность. Осознание того, что он переступил через собственное равнодушие ради её спокойствия, наполняло её душу почти болезненным теплом.
— Я очень благодарна за то, что ты сейчас здесь, — прошептала Джи.
В ответ он лишь крепче сжал её ладонь, а вскоре коротким властным жестом потянув за собой.
— Пойдём. Я знаю место покруче этого.
Он вывел её к краю парка, туда, где трава была мягче и людей почти не было, и расстелил свой пиджак. Джису убедила себя опуститься на импровизированный ковер по любому из дорогущего бутика, а он прилег рядом, подперев голову рукой. Перед ними расстилался пруд, по черной неподвижной глади которого луна спокойно рассыпала своё холодное серебро.
— Всегда хотел здесь побывать, — признался он, не отрывая взгляда от воды. — Но одному скучно, а подходящей компании всё не находилось.
— Какие милые утки... - Джису указала пальцем на птицу. — Вон смотри на ту, ты видел, какой кусок хлеба она утащила у той серой?! Вот нахалка!
Он помолчал, а затем добавил с легкой усмешкой:
— А ты знала, что у них здесь строгая корпоративная иерархия? Видишь ту, что замерла у камышей? Это «HR-директор». Она не ест, пока не оценит твой потенциал как кормильца. Если бросаешь обычный белый хлеб — тебя можно игнорировать. Но если у тебя в кармане завалялся крафтовый зерновой либо с сухофруктами — всё, считай, они отдали тебе свой пруд вместе со своими детьми на три поколения.
Джису прыснула от смеха, но спустя мгновение её смех затих, сменившись внимательным разглядыванием его профиля. Его густые черные волосы короткими вьющимися прядями падали замысловатыми узорами на глаза. Парень заметил это и, потянувшись, бережно заправил выбившийся локон ей за ухо.
— Ну, что? Говори, — спросил Чон.
— Никогда бы не подумала, что у тебя такое чувство юмора. Что ты можешь вот так... шутить и веселить людей.
— «Веселить людей», — эхом отозвался он и как-то грустно опустил голову, прихмыкнув. — Ну да. Наверное.
Она перевернулась на бок, заглядывая ему в лицо.
— А вы забавный, мистер Чон.
Он тут же раздраженно отвел взгляд, хотя в уголках его губ всё еще пряталась тень улыбки.
— Я же просил не называть меня так вне офиса. Давай уговор: за каждое твоё «мистер Чон» с тебя один поцелуй.
Джису рассмеялась.
— По рукам? — она шутливо протянула ему ладонь.
Он накрыл её руку своей, закрепляя сделку.
— Ну не знаю, — продолжала она, всё еще посмеиваясь. — Тебе идет этот титул. Сразу кажешься таким серьезным... А я вспоминаю, что работаю на тебя на самой низкой должности, и это чертовски комично.
— Вот именно поэтому я и против.
Тишина наполнила это место. Лунный свет дрожал в пруду, когда Чон, наконец, нарушил её.
— То, каким ты меня знаешь сейчас... это всего лишь результат долгой дрессировки. В детстве я был совсем другим.
Джису с любопытством повернула голову, подперев щеку ладонью.
— О, правда? Трудно представить. Расскажи, каким ребенком ты был.
Чон усмехнулся, сорвав травинку.
— Раздолбаем. В чистом, первозданном виде. Мы с пацанами были грозой всех соседских садов: воровали яблоки в государственных угодьях с особой страстью, ведь поспорили и спор проигрывать не хотелось. Отец бесился до багровых пятен. Однажды в школе я выкинул нечто такое — уже и не вспомню деталей, всё слилось в один сплошной хаос, — что он просто взорвался. Решил отослать меня на «перевоспитание» в Чхонджин, к бабушке. Мол, если дурной энергии через край, иди и воюй с хозяйством и грядками.
Джису удивленно приподняла брови.
— Погоди, так ты доучивался в Чхонджине? Я ведь тоже там в старшую школу ходила. Странно, что мы не пересекались, там же всего одна школа на весь поселок, и та крошечная...
— Наверное, потому, — он иронично взглянул на неё, — что я в это время прогуливал всё, что только можно, пока ты самозабвенно зубрила математические уравнения в библиотеке. Мы жили в параллельных плоскостях.
Джису задумалась, представляя эту картину.
— А сколько пранков мы устраивали для местной «золотой молодежи»... — Чон покачал головой. — Честно, Джису, если бы ты встретила меня тогда, ты бы просто прошла мимо, подумав: «Очередной отбитый хулиган».
Джи посерьезнела.
— Я никогда не была склонна вешать на людей ярлыки. Думаю, за такими вот «хулиганами» часто скрывается ребенок, которого не поняло общество и отбросили родители. Это ведь не про злость, а про крик о помощи, разве нет?
Чон на мгновение замер, и в воздухе повисла тяжелая пауза.
— Не знаю. Я не проводил психоанализ своего поведения. Просто был таким, каким был. — он хмыкнул: — Папин план по исправлению, кстати, потерпел полный крах. И это меня, признаться, безумно радовало.
Он замолчал, подбирая слова, а затем добавил:
— Ты сейчас наверняка подумала, что я просто мечтал насолить отцу еще больше. И будешь абсолютно права. Меня не покидало дурацкое чувство: если я выкину еще какую-нибудь пакость, он снова обратит на меня внимание. Я хотел доказать ему, что от меня не так-то просто избавиться, даже сослав на край света.
Джису перевернулась на живот, всматриваясь в его профиль, который в лунном свете казался высеченным из белого мрамора.
— Никогда бы не подумала, — молвила она с доброй усмешкой. — Глава Better Ways, который улыбается не чаще, чем происходит солнечное затмение, в детстве был таким отчаянным проказником. Видимо, тот мальчишка всё еще сидит внутри тебя, просто ты запер его в очень дорогом костюме.
— Возможно, — он снова перевел взгляд на пруд. — Возможно, этот мальчишка уже и забыл дорогу обратно .
Джису задумалась, что возможно его привычка постоянно держать руки или одну руку в кармане брюк - это ещё привычка из его «гангстерской» подростковой эпохи. И все-таки те времена находят выход показать себя, сколько бы ему не было лет.
Она долго наблюдала за ним: за тем, как его пальцы, привыкшие подписывать многомиллионные контракты, теперь задумчиво-бережно перебирали стебли травы. Тишину между ними наполняли далекий смех детей, приглушенный гул проспекта и внезапные хлопки праздничных фейерверков, расцветавших где-то за горизонтом.
— Что именно тебя так задело, когда я читала те хайку?
Вопрос ударил наотмашь и разрушил ту хрупкую легкость, которую Чон только что выстроил вокруг себя, как стеклянный замок. Мысли снова напряглись, а мышцы лица нарочито неестественно пытались сохранить маску безразличия, что она наверняка заметила.
— Да просто... — начал он...
— «Вспомнился один случай»? — Джису перехватила его фразу, и в её голосе проскользнула натянутая, как струна, нотка, не давая ему шанса отступить. — Тебе было одиноко у бабушки? Что тогда случилось с тем мальчиком? Что заставило тебя так резко повзрослеть?
В глубине её глаз он прочитал отчаянную жажду откровения. Она хотела объяснений, хотела разрушить стену, которую он возводил годами ещё ДО встречи с ней, но именно этого он и боялся больше всего — стать уязвимым. Потому что Чон Чонгук никогда бы не подумал, что будет вот так вот лежать на траве рядом с девушкой, чувства к которой пошатнут все его стены.
Чон вырвал очередной пучок травы и подбросил его в воздухе, наблюдая, как сухие стебли медленно оседают на её колено.
— Просто вспомнилась тяжелая работа на бабушкиных огородах, — усмехнулся он, чтобы вернуть разговору утерянную легкость, взглянул, усмехнется ли она, но не увидев ожидаемой реакции, вернул серьезное выражение. — Никакой драмы в этом не было.
Она мгновенно поникла. Плечи опустились, взгляд потускнел. Он почти физически почувствовал, как в её голове закрутились шестеренки самобичевания: «Я не заслужила доверия», «Я недостаточно важна», «Со мной что-то не так».
— Ты опять это делаешь, — разочарованно отвернулась Джи.
— Делаю что?
— Уходишь от вопросов, сменяешь тему, не хочешь о себе рассказывать.
— Эй, — он коснулся её руки. — Придет время, и я всё тебе расскажу. Честное слово. Просто... это не та история, которую стоит рассказывать под звездами рядом с тобой.
— То, что ты хранишь в себе... оно настолько ужасно? — она посмотрела на него в упор, и в её голосе послышалась дрожь. — Настолько уродливо, что ты боишься осквернить этим наш вечер? Боишься поделиться со мной?
Он отвел взгляд вдаль, прищурившись, словно пытаясь разглядеть в темноте призраков своего прошлого.
— Да. Для меня — да. И если тебя это пугает...
— Вовсе нет. Просто, я просто хочу знать. Узнать тебя. Понять, почему ты потерял интерес к жизни, почему считаешь себя несчастным? В какой момент всё переменилось, ведь... То, как тяжело ты смотришь на мир, оно ведь не происходит из ниоткуда, ведь так?
Его большие черные глаза, в которых отражались лунные блики, ожесточились, но где-то с самой глубины зрачков кричало откровение, которое он так тщательно пытался утопить.
— Тот мальчик, о котором ты спрашивала. Этот мальчик в определённый момент понял, что судьба и случай — намного опаснее проказники, чем он сам. Пойдем, — он легко поднялся на ноги, протягивая ей руку и окончательно обрывая нить разговора. — Трава становится влажной, не хочу, чтобы ты простыла.
Когда они оказались в тишине его автомобиля, Джису пыталась бережно перебирать в памяти светлые мгновения вечера, как четки, надеясь, что их тепла хватит, чтобы назойливое любопытство дало сбой.
Внезапно его голос, неловкий, но бархатный, как креплёное вино, пролился в полумрак салона:
— Ты поедешь ко мне сегодня?
Этот вопрос, заданный с обезоруживающей прямотой, заставил её сердце на мгновение пропустить удар. Джису резко повернула голову, её ресницы затрепетали, как крылья пойманного мотылька, а взгляд заскользил по его лицу, пытаясь отыскать там скрытые смыслы или подвох.
— Я не имею в виду ничего такого... — поспешно добавил он. Тень беспокойства пробежала по его лбу, и в этот миг он перестал походить на мраморное изваяние. — Ничего, чего бы ты сама не захотела. Просто... Побудь со мной. Послушаем музыку, посмотрим какой-нибудь старый фильм. А потом я сам отвезу тебя домой. Если ты, конечно, хочешь.
В её расширившихся зрачках отражались приборные огни — крошечные янтарные искры, похожие на далекие маяки. Весь её страх, вся горечь недосказанности, что еще минуту назад казалась непреодолимым лабиринтом, вдруг обратились в прах. Внутри неё разлилось теплом понимание того, что ему это присутствие нужно не меньше, чем ей самой.
— Да, — одними губами прошептала она. — Я хочу.
__________________
JMSN - Heals me
[Здесь должна быть GIF-анимация или видео. Обновите приложение, чтобы увидеть их.]
Когда я чувствую себя одиноким,
Обнажённым до самых костей,
Когда одолевает тревога
И нет больше путей,
Когда готов сдаться, уйти и вернуться домой,
Ты здесь.
Ты здесь.
Кровь холодеет,
И на сердце тяжесть,
А давление всё нарастает,
Пронизывая тело и душу.
Но я держусь за единственное, что знаю, да,
И вижу я,
Что было скрыто от меня, да.
И каждый раз, когда я теряю веру во всё вокруг,
Твоя любовь меня лечит.
Твоя любовь меня лечит.
Твоя любовь меня лечит.
И всё, что нужно — лишь немного веры,
Ты даришь мне покой,
Ты захватываешь дух мой,
Ты стоишь ожиданий,
Каждый прожитый день.
Ты никогда не подводишь меня,
Ты остаёшься рядом,
Да, ты остаёшься рядом.
И неважно, где я и когда — ты всегда со мной.
Ребята, мой писательский процесс — это вот этот вот мем:
Как насчёт написать короткий комментарий, чтобы у меня было больше мотивации продолжать? ☺️