Рыжий хаос

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Данная глава содержит сцены жестокости, описание насилия и детальные кадры расправы. Если вы чувствительны к подобному контенту, пожалуйста, читайте с осторожностью. 

*   *   *

— Уже уходишь? — за спиной раздался хриплый, приторно-обиженный голос.

Я даже не обернулся.

— Тебе и этого хватит, — отрезал я, набрасывая рубашку на влажное тело.

Меня не интересовали ее желания, ее жалкие просьбы или нытье. Только функциональность: удовлетворить потребность, притушить нарастающий внутри всплеск, и не более. Для меня она была лишь куклой, удобным сосудом из кожи и плоти. Бездумным и заменяемым, хотя я и пользовался ею не один год. Когда-то она была полезной, вкусной куклой, но стала обычной и безвкусной, как все.

Я едва успел застегнуть запонки, когда тишину спальни бесцеремонно нарушил грохот. Дверь распахнулась настежь, и в комнату, словно порыв холодного ветра, влетела сестра. С широкой, почти хищной улыбкой она рухнула в ближайшее кресло, впиваясь в меня пристальным взглядом.

— Ви... братик, — протянула она.

— Я вообще-то не одета! Ты могла хотя бы постучать?! — взвизгнула кукла на кровати, судорожно вцепляясь в одеяло.

Сестра лениво повернула голову в ее сторону.

— О, Риммуль. Ты все еще здесь? — в ее голосе прозвучала искренняя ирония.

— Очень смешно, — фыркнула Римма и, нелепо замотавшись в простыни, поспешила скрыться в ванной.

Я посмотрел на сестру. Те же медовые глаза, тот же странный, застывший цвет длинных волос — серебристые, как пепел или лунная пыль. Моя идеальная копия, только в женском обличии. Природа не поскупилась, создавая нас — двух близнецов, вылитых из одного холодного металла. Внешне она казалась хрупкой, миниатюрной, словно была младше меня на годы, а не на жалкие пару минут.

Моя малышка Ви.

— Чего тебе в такую рань?

— А? Да так, ничего... — она откинулась на спинку, по-хозяйски закинув ногу на ногу. — Просто стало скучно. И я ведь знаю тебя: ты терпеть не можешь, когда кто-то задерживается в твоей спальне дольше положенного.

На ее губах расплылась едва уловимая улыбка, а в глубине зрачков заплясали опасные искры. Эта девчонка знала меня наизусть — каждую манеру, каждый жест, каждый потаенный мотив. От нее было бесполезно скрывать правду.

Экран телефона вспыхнул. Короткое сообщение заставило мои пальцы сжаться на корпусе так, что костяшки побелели, а пластик едва слышно хрустнул. Челюсти свело от ярости. Внутри закипала буря, которой катастрофически не хватало выхода.

— Снова она? — в голосе сестры проскользнула нотка разочарованного сочувствия.

— Она избила нескольких парней и спокойно ушла. Снова отказ, — выцедил я сквозь зубы.

Ви тяжело вздохнула и закинула руки за голову, демонстрируя полнейшую расслабленность.

— Ну вот зачем ты с ней нянчишься? Какой в этом смысл?

— Вирджиния Корбин, это не твоего ума дело! — сорвался я на рык.

Она лишь изогнула бровь и брезгливо фыркнув, ничуть не испугавшись моей вспышки.

— Конечно... не моего. Но давай порассуждаем. Ты мог взять ее еще давно. Запереть в каком-нибудь глухом углу Грешников, приковать к стене и развлекаться, пока не надоест. Обычная девчонка. Очередная игрушка. — она прикусила губу, смакуя собственные слова с каким-то едким, почти болезненным наслаждением. — Я прямо вижу это: холодный подвал, цепи, ее руки, подвешенные к балке... Это же чистая эстетика. Чего ты сопротивляешься? Поиграл и выбросил. Нашел проблему.

Я медленно выдохнул, заставляя гнев отступить.

— Ви, ты всегда была слишком нетерпеливой. Есть куклы, которых хочется ломать долго и со вкусом, а не просто употреблять как дешевый фастфуд.

— О! Кажется, у Риммули появилось новое прозвище, — Ви восторженно вскинула руки, рисуя в воздухе невидимые заголовки. — Бесконечный фастфуд Грешников. Жаль, что я не по девочкам, а то бы приобщилась. Эх...

Ломать...

Эта мысль звоном стучала в моей голове. Я хотел, чтобы она сломалась.

В первую встречу это был маленький хрупкий цветочек. Такая крошечная, ранимая. Но с едким, притягательным шипом. Он так манил... я хотел порезаться об него, увидеть кровь на своих пальцах. Увидеть ужас, застывший в ее глазах в тот первый раз, и наслаждаться этим бесконечно.

Но потом... это стала уже не та роза — хрупкая и наивная. Нет. Вот тогда я сломался. Она стала яркой. Живое пламя — обжигающее, стойкое.

В тот вечер, когда она порвала платье, я желал разорвать его до конца и взять ее там, при всех. Овладеть целиком, пометить, сделать своей безвозвратно. Поглотить, упиться этим моментом. Властвовать, забирая ее огонь себе. Этот дикий, непокорный взгляд... Как она была прекрасна в нем. Но я застыл — был заворожен, поглощен ее словами. И лишь стоял, наблюдая, в ожидании следующей нашей встречи.

И хотя я каждую ночь сидел у ее кровати, наизусть выучив все ее открытые взору родинки, каждый шрам, каждую полосу от старых ран. Я знал, как она спит летом, сжимая теплое одеяло, помнил каждую черточку ее мимики во сне. Знал наизусть.

Я знал, что она чувствует мое присутствие, но не сопротивляется, не нападает. Даже когда нож лежал рядом с ней, она спокойно спала, не обращая на меня никакого внимания. Словно я был грязью, пылью, не заслуживающей даже взгляда.

У меня было бесчисленное количество возможностей притронуться, взять ее. Овладеть, воплотить все свои самые тяжелые и грязные фантазии, которые не раз представлял. Но все было не то. Не тот вкус наслаждения.

Я хочу ее себе целиком и полностью: душой и телом. Эту дикость, непокорность, эту ледяную королеву. Она будет моей...

Но я хочу, чтобы она пришла сама. Сама приползла к моим ногам в отчаянии и страдании. Чтобы она молила взять ее. Чтобы сломался ее стержень храбрости — полностью и безвозвратно.

Взять ее. С отчаянием и наслаждением.

Я знал большинство ее шагов: с кем она общается, где бывает. Ее привычки и повадки — мои глаза и уши были везде, где появлялась она. Даже когда она покидала город, в каждом ее побеге я оставался ее тенью. Мои грешники всегда были рядом.

Желал знать о ней все: каждую слабость, каждую грань, каждый срыв и проигрыш. Питаться этим, наслаждаться в вечном ожидании.

Но когда она уехала в этот чертов Капкан, скрылась на территории Мрака, она отрезала меня от себя. Вечно игнорируя мои просьбы и жесты. Каждый подарок был выкинут. Она ранила моих людей, стреляла, вонзала нож... Возбуждение подкатывало от одной только мысли, когда я представлял ее такой.

И порой я начинал сомневаться: хочу ли я ломать ее, или хочу, чтобы она сломала меня? Так же холодно и беспощадно, как она ломает меня каждым своим отказом и ледяным равнодушием, не подпуская к себе.

Но с каждым последующим ее действием что-то накрывало меня. Едкое, неприятное. Казалось, мои внутренние часы сломались, отказываясь больше ждать.

Даже эта извечная кукла не помогала разрядиться. Каждый раз я видел ее образ, ее взгляд. И стоило только вспомнить ее голос, я кончал — волна наслаждения накатывала, поглощая в свой экстаз.

*   *   *

Очередная сигара оставляла после себя едкий вкус во рту, но ни малейшего удовлетворения.

Каждый раз я хотел по-хорошему: дать ей шанс осознать, принять, согласиться. Я был даже чересчур милым. Давал себя целиком — больше, чем получал кто-либо и когда-либо. Но она не оценила. Не приняла.

Я посмотрел на луну и на звезды.

— Может, Ви и была права? Надо было просто взять то, что хочешь, целиком. К чему все эти тормоза? — едкий смешок сорвался с губ. — Может, я стал мягче?

Да нет. Просто давно не развлекался по-настоящему. На полную.

Последнее наслаждение я видел в гримасе моей мачехи, на ее лице, застывшем от шока.

Я помнил тот день отчетливо даже спустя годы. Планировал каждую деталь не один день, подготавливая все несколько месяцев. Все должно было пройти идеально, без малейшего искажения.

Тогда я стерпел то, что отец довел нашу мать до самоубийства. Стерпел, когда он притащил в дом свою любовницу с этим бастардом. Мальчишка был моим ровесником — гнилое подобие нас с сестрой.

Только все это казалось мелочью. Братец вел себя нейтрально, мачеха даже любила Ви — помогала, заботилась о ней как о родной. Казалось, вот она: идеальная семья с банальных реклам и обложек глянцевых журналов.

Но иллюзия рухнула. Когда сестре стукнуло четырнадцать, отец словно обезумел. Каждый раз, приходя домой пьяным в хлам, он падал на лестнице и полз на коленях. Но это его не останавливало.

Когда мачехи не было дома, он полз в комнату Ви. Я слышал эти крики, вопли и его угрозы. Видел его хищный взгляд, то, как он пытался сорвать с нее одежду. Тогда я успел.

На утро он ничего не помнил. Все ее рассказы списывал на страшилки и очередные фильмы. И каждый раз это повторялось, стоило мачехе уехать. Я прятал сестру как мог, с каждым разом становилось все сложнее.

И мое терпение иссякло.

*   *   *

Я знал, что сегодня он снова напьется — как по расписанию, по готовому шаблону. Ничего придумывать не нужно было.

Заранее подготовил место: дальняя угловая комната, вся застеленная пленкой. Я не хотел заморачиваться с уборкой после.

Он снова полз, как животное, в поисках Ви. Выкрикивал ее имя и угрозы с каким-то липким наслаждением, от которого меня начинало тошнить. Но стоило ему перешагнуть порог, как топор врезался в его спину. Багровые пятна мгновенно расцвели на хлопковой рубашке.

Отец издал звук — то ли писк, то ли крик, напоминающий визг забиваемого скота. Он рухнул на пол, пытаясь отползти. В его глазах застыли шок и страх. Точно такие же, какие я видел у моей малышки Ви каждый раз.

Наконец-то животное оказалось в шкуре своей жертвы.

Замах. Хруст кости — сухой и отчетливый. Еще замах. Я не останавливался. Его вопли не трогали меня. Ведь его самого не останавливали крики Ви, когда он пытался сорвать с нее одежду.

Комната окрашивалась багрянцем. Брызги летели на пленку, на стены, на мои руки. Тяжелый, приторно-металлический запах крови начал заполнять пространство, забиваясь в легкие и оседая на языке липким привкусом железа. Когда он затих, я все еще продолжал. Я ненавидел его серебристые волосы. Желал, чтобы они стали такими же алыми, как и все вокруг. Я не хотел быть частью его. Не хотел быть просто животным, движимым инстинктами. Без разума.

Я бил снова и снова. Кость за костью. Реки крови под ногами. Хруст, еще и еще.

И в какой-то момент мне начало это нравиться. Едкое, ядовитое наслаждение начало переполнять меня, разливаясь по венам с каждым новым ударом. Этот запах — острый, медный, запах самой смерти — больше не вызывал тошноты. Он пьянил.

Из коридора донесся голос мачехи.

— Вигор! Ты снова пил? — ее огорченный голос эхом разнесся по пустому дому.

Снова она вернулась за какими-то вещами сына. Ох уж этот забывчивый братишка... И как же она не вовремя явилась.

Я стоял, вглядываясь в закрытую дверь. В руках — топор, одежда пропитана багровым. Под ногами — то, что осталось от отца. Больше это не напоминало человека. Уголки моих губ невольно приподнялись от мысли, что кошмар Ви наконец закончился.

Я долго готовился к этому дню. Планировал все так, чтобы его никто не узнал и не нашел. Чтобы он просто исчез.

Но шаги по коридору становились все громче. Стук каблуков — все ближе. Сердце, казалось, на мгновение замерло. Я не хотел, чтобы она заходила. Она была хорошей женщиной.

Ручка двери крутанулась. Дверь распахнулась.

Она вошла.

Ее лицо превратилось в маску шока. Она не издала ни звука, застыв в полном оцепенении. Ее глаза метались от меня к изуродованным останкам на полу.

— Винс... — едва слышно сорвалось с ее губ.

Замах топора. Аккуратно. Точно.

Ее лицо застыло в этом последнем, чистом ужасе — настоящий шедевр. Я не дал ей страдать. Не хотел для нее мучений, ведь она правда была доброй. Слишком доброй для этого дома.

Но она выбрала не то время. Не то место. Пройди она мимо — и ничего бы не случилось. Зашла не в ту минуту, не в ту комнату. А все из-за того, что ее сыночек что-то забыл дома. Бедный... бра-ти-шка.

Как досадно, что она так и не узнала, что этот старый извращенец пытался сделать с Ви.

На ее лице застыл прелестный, первобытный ужас. Светло-русые волосы рассыпались по полу, прилипая к лужам крови. Я всматривался в каждую деталь. Она была прекрасна в этой застывшей во времени красоте.

Я долго смотрел на нее, а потом коснулся пальцами уголков ее губ. Медленно вытянул их вверх, имитируя привычную, мягкую улыбку.

Ее последняя улыбка... Она мне улыбнулась.

Папа когда-то говорил: когда люди уходят с улыбкой, они на тебя не обижаются.

Это стало золотым правилом "Грешников". Каждый сдохнет с улыбкой.

Я продолжал всматриваться в звезды сквозь пелену дыма, медленно докуривая пачку сигарет за это утро. Пепел падал на подоконник, такой же серый и мертвый, как мои чувства ко всем.

— Она будет моей. Целиком и полностью. Каждым вздохом, каждой каплей крови она будет принадлежать мне. Она не захотела меня милым? Что ж... поиграем в охоту. Мой цветочек, я тебя съем. Оближу каждый твой шип. Ты будешь моя. И только моя. Никому не достанешься. 

***

тгк: cherdak_chertikov 

От автора: Дайте немного актива: пара слов в комментариях или звездочка, голос в опросе — для вас это пару секунд, а для меня огромный стимул. Мне важно знать, что эта история находит у вас отклик.